Такси уехало. Алексей остался стоять у подъезда одного. Впервые за много лет квартира будет совершенно пустой. Не физически — вещи остались. Пустой от их жизни, от их звуков, от их… присутствия друг друга.
Он поднялся наверх, зашел внутрь. Тишина была оглушительной. Он обошел все комнаты, как владелец разоренного храма. Вот кухня, где они когда-то смеялись за завтраком. Вот гостиная, где она читала, а он смотрел футбол, и их ноги соприкасались под пледом. Вот спальня… Он не зашел туда. Туда, где пахло ее духами и где теперь была только холодная, нетронутая постель.
Он сел на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Он проиграл. Он потерял все. И самое страшное было то, что он точно знал момент, когда все пошло под откос. Не когда Игорь признался в измене. Не когда он поцеловал Катю. А когда он позволил страху и гордыне взять верх и перестал разговаривать с женой. Когда решил, что лучше следить и подозревать, чем быть уязвимым и честным.
Теперь у него было два дня. Сорок восемь часов полного одиночества, чтобы понять одно: готов ли он на все, чтобы вернуть их? И если да, то что он может предложить вместо рухнувшего доверия? Пока у него не было ответов. Была только всепоглощающая, тихая паника и ледяное одиночество в центре того, что когда-то было его домом.
Глава 18 Взрыв
Воскресный вечер наступил слишком быстро. Сорок восемь часов одиночества не принесли Алексею озарений, лишь всколыхнули ил на дне его души — старые обиды, усталость, жалкое самооправдание. Пустая квартира не говорила с ним, она лишь подчеркивала его поражение. Он ходил по комнатам, пытался читать, смотреть телевизор, но ничто не цепляло. Мысли возвращались к одному: она вернется. И что он скажет?
Он пытался подготовить речь. «Марин, я все понял. Я был слепым, глупым, ревнивым идиотом. Давай начнем все с чистого листа». Слова казались картонными, неискренними даже в его собственной голове. Потому что он не все понял. Он понимал только, что страшно боится остаться один, и что вина его невыносима. Но как из этого вырастить новое доверие — он не знал.
Он навел в квартире безупречный порядок, купил цветы (скромные герберы, которые она любила), поставил чайник. Встречать их собирался с миром, с покаянием. Сделал все, как по учебнику для провинившихся мужей.
Ключ повернулся в замке в половине десятого. Сердце Алексея ушло в пятки. Он встал в дверном проеме кухни, приняв неестественно расслабленную позу.
Первой зашла Катя. Увидев его, она неуверенно улыбнулась.
— Привет, пап.
— Привет, солнышко. Как у бабушки?
— Нормально, — она промелькнула в свою комнату, явно избегая разговоров.
Потом вошла Марина. Она сняла сапоги, повесила пальто и только тогда подняла на него взгляд. Она выглядела отдохнувшей. Спокойной. И в этой новой, леденящей спокойности было что-то окончательное.
— Привет, — сказал Алексей, делая шаг навстречу. — Я… купил цветы.
— Спасибо, — она кивнула, взяв букет, но не понюхала его. Поставила в вазу на тумбочку в прихожей, будто это был не подарок, а просто еще один предмет, требующий своего места. — Катя поужинала. Я сейчас только чаю хочу.
Она прошла на кухню, мимо него. Он последовал за ней, чувствуя, как его заранее подготовленные слова тают на языке.
— Марин, нам нужно поговорить.
— Да, — согласилась она, наливая кипяток в заварочный чайник. — Мне тоже есть что сказать.
Она говорила это не как начало тяжелого разговора, а как констатацию факта. Это испугало его больше всего.
— Я слушаю, — сказал он, садясь за стол.
Марина не села. Она стояла у стола, опершись ладонями о столешницу, и смотрела куда-то в пространство за его спиной.
— Я все обдумала. Эти выходные… они дали мне ясность. Я больше не могу так жить, Алексей.
«Так» — это слово повисло в воздухе, тяжелое и многозначное.
— Я знаю, что был неправ, — начал он, но она резко перебила.
— Неправ в чем? В слежке? В скандалах? Это не «неправ», Алексей. Это насилие. Моральное. Ты травил меня. Ты заставлял меня оправдываться за каждый мой шаг, за каждую минуту, проведенную вне дома. Ты превратил мою жизнь в тюрьму, а себя — в надзирателя.
Голос ее был ровным, без истерики, и от этого каждое слово било точно в цель.
— И самое страшное — ты сделал это, когда мне было хуже всего. Когда наша семья трещала по швам, и мне отчаянно нужна была поддержка, ты стал моим главным обвинителем. Ты не спрашивал, как я себя чувствую. Ты спрашивал, где я была и с кем.