— А ты спрашивала меня? — вырвалось у него, последний крючок отчаяния, за который он пытался зацепиться. — Ты видела, что я тону? Ты протянула мне руку?
Она покачала головой, и в ее глазах появилась жалость, которая была в тысячу раз страшнее ненависти.
— Нет, Алексей. Не видела. Потому что ты надел маску. Маску сильного, уверенного мужчины, у которого все под контролем. А внутри, я теперь понимаю, ты сгорал от ревности и страха. Но ты не сказал мне ни слова. Ты просто молча начал меня наказывать. За свои же собственные демоны.
Она была права. Безнадежно, беспощадно права. Его защита рухнула. Осталась только голая, неприкрытая правда.
— Что же мы теперь делаем? — прошептал он.
— Я не знаю. Но я знаю, что не могу больше жить в этой атмосфере недоверия. Я задыхаюсь.
Она помолчала, глядя на него, и в ее взгляде он прочел решение. Тяжелое, болезненное, но окончательное.
— Мне нужна пауза, Алексей. Настоящая. Я хочу пожить отдельно. Взять Катю. Нам всем нужно время, чтобы понять, есть ли что спасать.
Слова «пожить отдельно» прозвучали для него как приговор. Конец. Распад.
— Нет, — вырвалось у него. — Нет, Марина, только не это. Мы можем все исправить. Я изменюсь. Я пойду к психологу. Что угодно!
— Измениться? — она горько усмехнулась. — Ты не изменишься за неделю. И я не верю обещаниям, сказанным из страха одиночества. Ты боишься остаться один, вот и все.
— Я люблю тебя! — крикнул он, вскакивая. Это была его последняя, отчаянная карта.
— Любишь? — ее голос наконец дрогнул, в нем появились первые трещины. — Ты любишь меня? Тогда почему ты целовал другую?!
Тишина, которая воцарилась после этих слов, была оглушительной. Казалось, время остановилось. Алексей смотрел на нее расширенными от ужаса глазами. Она знала. Она всегда знала.
— Что? — сумел выдавить он.
— Ты слышал. Твоя милая напарница. Катя. Ты целовал ее. Или она целовала тебя. Не все ли равно? — Марина говорила сейчас быстро, срываясь на шепот, и слезы, наконец, выступили у нее на глазах. — Ты думал, я не узнаю? Ты думал, я не почувствую, как ты отстраняешься, как от тебя пахнет чужими духами и виной? Ты думал, я не увижу, как ты вздрагиваешь, когда она звонит? Я не Ольга, Алексей! Я не буду закрывать глаза на твое дерьмо!
Он стоял, парализованный. Все его тайны, все его грязные маленькие секреты были вывалены перед ней. Она знала все. И молчала. Носила это в себе. И каждый его упрек, каждый допрос был для нее пыткой, потому что она знала правду о нем.
— Это… это был один раз, — хрипло проговорил он, и его голос звучал чужим, сдавленным. — Это была ошибка. Я был в отчаянии. Из-за тебя! Из-за того, что ты отдалилась, что ты вся в своих мыслях, в своей злости на меня! Я был слаб!
Он не думал, что говорит. Просто выплескивал наружу ту самую грязную правду, которую копил все эти недели.
— Так вот оно что! — закричала она, и слезы потекли у нее по лицу. — Это я виновата! Я довела тебя до того, что ты полез целоваться к первой встречной! Прекрасно, Алексей! Просто великолепно! А может, это ты сам виноват? Может, если бы ты не следил за мной как маньяк, а просто обнял и сказал, что тебе плохо, ничего бы не случилось? Может, если бы ты не спал на диване, а пришел и просто поговорил, мы бы сейчас не стояли здесь на развалинах?!
— Я пытался! — взревел он в ответ, потеряв над собой контроль. Боль, стыд, ярость — все смешалось в один клубок. — Я пытался заговорить! Но ты смотрела на меня так, будто я тебе противен! Ты была холодной, как лед! А с ним, с этим твоим Сергеем, ты была живой! Ты улыбалась! Ты смеялась! Ты с ним в Выборг смоталась, да? Признайся! Признайся, что вы там были вдвоем!
Он схватил ее за плечи, не сдавливая, просто тряся в такт своим словам. Она не сопротивлялась, смотрела на него глазами, полными ужаса и… облегчения. Наконец-то он сказал это вслух. Наконец-то они сорвали все маски.
— Да! — выкрикнула она ему в лицо. — Да, я была с ним! И он не пытался меня поцеловать в подъезде! Он не вилял хвостом, как щенок, пытаясь залатать свою вину! Он просто был рядом! И да, мне с ним легко! Потому что он меня не судит! Он не превращает каждый мой вздох в улику!
Он отпрянул от нее, будто обжегся. Его руки опустились. Они стояли друг напротив друга, оба в слезах, оба дрожащие, оба выпотрошившие друг другу самые темные уголки души. В доме стоял гул от их криков. И тут тихо скрипнула дверь.
На пороге кухни стояла Катя. Бледная, с огромными глазами, полными слез. Она смотрела на них, и в ее взгляде был ужас, который не должен был видеть ни один ребенок.
— Вы… вы расстаетесь? — прошептала она.