Она стояла посреди гостиной, и ее трясло. Не от холода — от нервной дрожи, которая била изнутри. Все, что копилось месяцами, вырвалось наружу. Все обвинения, вся боль, вся правда. И теперь, после взрыва, наступила оглушительная пустота.
Она обошла квартиру, будто впервые видя ее. Вот трещина на обоях, которую они все собирались заклеить. Вот потертый угол дивана, где он любил сидеть с ноутбуком. Его диван. Его крепость. Теперь он пуст. И, возможно, пуст навсегда.
Она села на пол, прислонившись спиной к этому дивану, и обхватила колени руками. Слезы текли беззвучно, оставляя соленые дорожки на щеках. Она выкрикнула ему в лицо про Сергея. Выложила свою карту — карту своей маленькой, хрупкой мести, своей попытки сохранить самоуважение. И он признался. Признался в поцелуе. Признался, что был слаб. И в этот момент, когда он стоял перед ней сломленный, она не почувствовала триумфа. Она почувствовала только бесконечную, всепоглощающую жалость. К нему. К себе. К ним обоим.
Она достала телефон. Пальцы сами нашли чат с Сергеем. Последнее сообщение от него было вчера, короткое: «Держитесь. Если что — я рядом.» Она смотрела на эти слова, и ей дико захотелось позвонить. Услышать его спокойный голос. Упасть в эту иллюзию безопасности, которую он предлагал. Но она не могла. Потому что это был бы побег. А сейчас нужно было остаться здесь, в развалинах, и смотреть правде в глаза.
Она не позвонила Сергею. Она позвонила Ольге. Та подняла трубку почти сразу, голос хриплый от сна или слез.
— Марин? Что случилось? Ты в порядке?
— Нет, — односложно ответила Марина. — Все кончилось. Мы все сказали. Он ушел.
— Боже мой… Где ты? Одна?
— С Катей. Он… он признался, Оль. Что целовал ту, свою напарницу.
На том конце провода повисло молчание.
— Иди к черту, — тихо, но с ненавистью выдохнула Ольга. — Иди ко всем чертям, они все одинаковые.
— А я сказала ему про Сергея.
— И правильно! Пусть знает, что ты не тряпка! Хотя… — Ольга запнулась. — Теперь-то что будешь делать?
— Не знаю. Сижу на полу и плачу. Боюсь пошевелиться, чтобы все не рассыпалось окончательно.
— Ничего не рассыпется хуже, чем уже есть, — горько сказала Ольга. — Слушай, хочешь, я приеду?
— Нет. Спасибо. Катя спит. Мне надо быть здесь. На случай если… если он вернется.
— А ты хочешь, чтобы он вернулся? — прямой, жесткий вопрос, на который у Марины не было ответа.
Она хотела, чтобы боль прекратилась. Хотела, чтобы Катя не плакала. Хотела, чтобы все было как раньше. Но «как раньше» было уже невозможно. Теперь было только «после».
— Не знаю, Оль. Честно. Не знаю.
Они помолчали.
— Ладно. Сиди там. Если что — звони в любое время. И… Марин? Не вини себя. Ты сделала все, что могла. Больше, чем должна была.
Марина положила трубку и снова уставилась в стену. «Не вини себя». Легко сказать. Она винила. Винила себя за то, что закрылась, за то, что искала утешения на стороне, за то, что не остановила это падение раньше. Они катились в пропасть вдвоем, и она, вместо того чтобы схватить его за руку, лишь оттолкнула, когда он попытался ухватиться за нее.
Она встала, прошла на кухню. На столе все еще стояли два чайных бокала, немытые. Следы их последнего разговора. Она машинально помыла их, вытерла, убрала в шкаф. Потом убрала цветы, которые он купил. Выбросила их в мусорное ведро, не глядя. Это был ритуал. Стирание следов.
Потом она зашла в спальню. Их спальню. Она легла на свою сторону кровати, на холодные простыни, и уставилась в потолок. С другой стороны было пусто. Пустота имела вес, давила на нее. Она вспомнила, как он впервые лег на диван. Это было всего несколько недель назад, но казалось, прошла целая жизнь.
Она думала о нем. Где он? В баре? В машине? У своей напарницы? Мысль об этом причиняла острую, жгучую боль, но уже не ревность. Скорее, отвращение. И снова жалость. Он был там, в темноте, так же одинок и разбит, как и она.
Она закрыла глаза и представила себе их жизнь, которая могла бы быть. Не идеальную, а просто нормальную. С утренним кофе, с совместным просмотром фильмов, с разговорами по душам, а не допросами. Она хотела этого. Но боялась, что это уже невозможно. Потому что между ними теперь лежал не просто факт поцелуя или дружбы. Лежала гора лжи, недоверия и намеренной жестокости. И как перелезть через эту гору, она не представляла.
Под утро ее вывел из забытья тихий плач. Катя. Марина вскочила и побежала в детскую. Дочь металась во сне, всхлипывая. Марина села на край кровати, начала гладить ее по спине.
— Тихо, рыбка, тихо. Мама здесь.
— Папа… — простонала Катя, не открывая глаз.
— Папа… скоро вернется, — солгала Марина, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Спи, солнышко.