Она сидела так, пока дочь не успокоилась и снова не задышала ровно. Рассвет уже серел за окном, окрашивая комнату в серо-синие тона. Новый день. Первый день «после». Что он принесет, она не знала. Знало только, что прежней жизни больше нет. И от этой мысли было так страшно и пусто, что хотелось свернуться калачиком и не просыпаться. Но нельзя было. Потому что в соседней комнате спала девочка, для которой они с Алексей все еще были целым миром. И этот мир только что треснул, и теперь им двоим предстояло решать, можно ли склеить осколки или нужно учиться жить с трещиной, которая разделила их навсегда.
Глава 20 Разрыв
Первые дни после взрыва прошли в странной, сюрреалистичной полудреме. Алексей ночевал в гостинице у вокзала — дешевой, с липким ковром и запахом отбеливателя. Каждое утро он просыпался от гудков поездов и несколько секунд не мог понять, где он и почему рядом нет Марины. Потом память возвращалась ударом в солнечное сплетение, и он лежал, уставившись в потолок с трещинами, не в силах подняться.
Он выходил из номера только за едой и сигаретами. На работу не ходил, отправил начальнику смс о «семейных обстоятельствах». Петрович ответил сухо: «Разберись. Проект ждать не будет.» Мир не остановился. Конвейер жизни двигался дальше, и его уже выбросило с ленты.
Он звонил домой раз в день. Говорил с Катей. Спрашивал про уроки, про школу. Голос дочери был тихим, отстраненным.
— Пап, а когда ты вернешься?
— Скоро, рыбка. Очень скоро.
— Мама говорит, вам нужно пожить отдельно, чтобы все обдумать. Это правда?
— Да… да, это правда.
Ложь давалась все легче. «Чтобы все обдумать» звучало так цивилизованно, почти научно. Ни слова о криках, о поцелуях, о предательствах. Просто «обдумать». Так, наверное, говорят взрослые, когда убивают любовь.
С Мариной он почти не разговаривал. Она брала трубку, говорила «алло» ровным, бесцветным голосом, передавала телефон Кате. Однажды он спросил:
— Как ты?
— Живая, — был ответ. И все.
Он чувствовал себя призраком, который бродит по окраинам своей прежней жизни, не в силах ни вернуться, ни исчезнуть окончательно. Он покупал продукты и оставлял пакеты у двери их квартиры. Молча. Никаких записок. Просто ставил и уходил. Один раз, спускаясь по лестнице, он услышал, как открывается дверь, и замер. Но обернуться не посмел. Не смог вынести ее взгляда.
Через неделю он понял, что так продолжаться не может. Гостиница съедала последние деньги, работа висела на волоске, а главное — эта подвешенность, это ожидание приговора, сводили с ума. Он написал Марине смс, без эмоций, как деловое предложение: «Надо встретиться. Обсудить технические вопросы. Когда можешь?»
Она ответила через час: «Завтра в 5. В кафе на углу.» Кафе было нейтральной территорией, не их, не знакомое. Поле для переговоров.
Он пришел раньше, занял столик в углу. Смотрел, как за окном сгущаются ранние зимние сумерки. Она вошла ровно в пять. Без пальто, в том же легком пуховике, что и в день их последней ссоры. Лицо худое, осунувшееся, но прическа аккуратная, макияж. Она позаботилась о том, чтобы выглядеть собранно. Это было оскорбительно и восхитительно одновременно.
Она села напротив, заказала чай. Молчала, ожидая, когда он начнет.
— Как Катя? — спросил он, отводя взгляд.
— В целом нормально. Плачет по ночам. Спрашивает про тебя. Ходит в школу.
— А ты?
— Что «я»? — она подняла на него глаза. Взгляд был пустым, усталым, но в нем не было той ярости, что была в ночь взрыва. Была лишь бесконечная усталость.
— Как справляешься?
— Справляюсь.
Официантка принесла чай. Марина помешала ложечкой, хотя сахара не клала.
— Какие технические вопросы? — спросила она, возвращаясь к сути.
— Деньги. Квартира. Катя.
Он выложил на стол то, что придумал за эти дни. Он будет снимать квартиру. Ипотеку платить пополам. Алименты, конечно. Катя остается с ней, он забирает на выходные. Он говорил спокойно, по делу, как будто составлял бизнес-план по ликвидации общего предприятия.
Марина слушала, кивая. Потом сказала:
— Я хочу подать на развод.
Слова прозвучали тихо, но с такой неотвратимой твердостью, что у него перехватило дыхание. Он знал, что это неизбежно. Ждал этого. Но услышать вслух было все равно, что получить ножом под ребро.
— Сразу? Может, подождать… — начал он, но она перебила.
— Ждать чего, Алексей? Чуда? Того, что мы проснемся и все будет как прежде? Того не будет. Я не могу ждать. Мне нужно… нужно чтобы это закончилось. Официально. Чтобы была точка.
— А если… если я изменюсь? — он ненавидел себя за этот жалкий лепет, но не мог остановиться. — Если мы пойдем к психологу? Вместе?