Она покачала головой, и в ее глазах, наконец, появилось что-то похожее на боль. Не злость, а именно боль.
— Ты не понял. Я не хочу это чинить. Я устала чинить. Я устала пытаться, бороться, вытягивать на себе и наши отношения, и тебя из твоей депрессии, и себя из своего отчаяния. Я просто… я просто хочу покоя. Хочу жить без этой постоянной тревоги, без чувства, что за мной следят, без необходимости оправдываться за каждый свой вздох.
Она говорила это не как обвинение, а как констатацию. Как диагноз неизлечимой болезни.
— Ты мне не веришь, — прошептал он.
— Нет. И боюсь, что уже не смогу. Доверие — оно как фарфор. Можно склеить, но трещины будут видны всегда. И каждый раз, беря в руки, будешь бояться, что оно снова разобьется. Я не хочу так жить. Я не хочу смотреть на тебя и думать: «А что, если он снова?» И я не хочу, чтобы ты смотрел на меня и думал то же самое.
Она была права. Ужасно, беспощадно права. Они отравили колодец. И теперь воду из него пить было нельзя.
— А Катя? — его последний аргумент, последняя надежда.
— Катя будет любить нас обоих. Но ей нужны стабильные, спокойные родители. Пусть лучше отдельные, но нормальные, чем вместе, но несчастные, которые только и делают, что травят друг друга.
Она допила чай и поставила чашку с легким стуком.
— Юрист у меня уже есть. Я подам бумаги на следующей неделе. Процесс… он будет упрощенным, если мы договоримся по имуществу и детям. Я предлагаю так: ты забираешь машину и вкладываешь свою часть в ипотеку, пока я с Катей живу в квартире. Когда она вырастет, продадим, разделим. Согласен?
Он мог спорить. Мог требовать половину квартиры сейчас, мог устраивать войну. Но у него не было сил. И не было желания. Все, чего он хотел — чтобы эта пытка закончилась.
— Согласен, — хрипло сказал он.
— Хорошо. Я отправлю тебе проект соглашения. И… Алексей.
Она впервые за весь разговор назвала его по имени. Он поднял на нее взгляд.
— Я не ненавижу тебя. Понимаешь? Я не ненавижу. Мне просто очень больно. И очень жаль. Жаль всего: и наших лет, и наших надежд, и нас самих — тех, какими мы были когда-то.
Она встала, накинула капюшон пуховика.
— Я пойду. Катя одна. Не провожай.
Он сидел и смотрел, как она выходит из кафе, сливается с вечерней толпой и исчезает. Исчезает из его жизни. Навсегда. Он не плакал. Слез не было. Было только ощущение огромной, черной дыры в груди, куда проваливалось все: будущее, прошлое, смысл.
Он заплатил и вышел на улицу. Морозный воздух обжег легкие. Он пошел без цели, куда глаза глядят. Прошел мимо их дома, не поднимая головы. Прошел мимо парка, где они гуляли с Катей маленькой. Мимо всего, что было когда-то его миром.
Он пришел на ту самую набережную, где когда-то сидел в машине и ревновал ее. Теперь ревновать было не к кому. Все было кончено. Он сел на холодную скамейку, достал телефон. Всплыло последнее сообщение от Кати-напарницы, отправленное неделю назад: «Алексей, вы где? На работе всех беспокоятся. Все в порядке?»
Он посмотрел на это сообщение, потом открыл контакты. Нашел ее номер. И удалил. Потом удалил Игоря. Потом — Татьяну (Таню) из контактов Марины. Он стирал мосты. Все, что связывало его со старой жизнью, с тем человеком, которым он был, должно было исчезнуть.
Остался только один контакт. «Мама». Он набрал номер. Мать ответила почти сразу.
— Лешенька? Сынок, ты где? Мы так волнуемся, Марина ничего не говорит…
— Мама, — его голос сорвался. — Мама, все кончено. Мы разводимся.
На том конце провода раздался тихий стон.
— Ой, Господи… Леша, что случилось? Почему?
— Мы… мы не смогли. Устали. Не смогли простить друг другу.
— Но ведь Катя… как же Катя?
— Катя будет с Мариной. Я… я буду навещать.
Он говорил это и понимал, что говорит о чужой жизни. О жизни, в которой он теперь будет гостем. Папой на выходных.
— Приезжай к нам, сынок. Поживи. Приди в себя.
— Приеду, мам. Скоро. Мне нужно… нужно немного побыть одному.
Он положил трубку. Стемнело окончательно. Фонари зажглись, отражаясь в черной воде. Он сидел на скамейке, и холод проникал сквозь куртку, но он почти не чувствовал его. Внутри было еще холоднее.
Он думал о том, что теперь у него есть только прошлое. И будущее, которое нужно будет строить с чистого листа. А между ними — бесконечное, пустое настоящее, в котором он сидел один на холодной скамейке, и никто в целом мире не знал, где он и не ждал его домой.