Он улыбнулся, но улыбка была грустной.
— А что теперь? — спросила она.
— А теперь… теперь мы, наверное, должны перестать встречаться. Для вашего же блага. И для моего. Вам нужно пройти через этот развод, не опираясь на меня. Разобраться в себе. Понять, чего вы хотите. А мне… — он вздохнул, — мне нужно перестать быть костылем для чужих семей. У меня своя жизнь, своя дочь. И свои призраки, с которыми я, кажется, еще не до конца разобрался.
Его слова были мудрыми и справедливыми. И от этого было невыносимо больно. Потому что он был последней ниточкой, связывающей ее с иллюзией, что не все потеряно, что где-то есть мир, где ее понимают. И теперь он обрезал и эту ниточку.
— Вы правы, — прошептала она. — Я буду скучать по нашим разговорам.
— И я. Но иногда правильные решения — самые трудные.
Он проводил ее до метро. У входа в подземку они остановились.
— Спасибо вам за все, Сергей. За вашу доброту. За то, что были рядом, когда мне было очень плохо.
— Берегите себя, Марина. И Катю. Все наладится. Может быть, не так, как хочется, но наладится. Вы сильная.
Он не попытался ее обнять, только кивнул на прощание и растворился в толпе. Марина спустилась в метро, села в вагон и только тогда, в грохоте и толчее, дала волю слезам. Она плакала тихо, чтобы никто не видел. Плакала не по мужу, не по браку. Она плакала по той женщине, которой была полгода назад, — наивной, верящей, что любовь — это навсегда. Та женщина умерла. И нужно было учиться жить той, что осталась.
---
Алексей, тем временем, бродил по пустой однушке, которую снял за тридевять земель от центра. Бетонная коробка с минимумом мебели, пахнущая свежей краской и тоской. Его новый дом. Он распаковал две коробки — с одеждой и с инструментами. Остальное стояло нетронутым, как капсула времени из прошлой жизни.
Он пытался работать удаленно, но концентрации не было. Коллеги, узнав о разводе, относились к нему с осторожной жалостью, которая бесила. Катя-напарница, после того как он удалил ее контакт, прислала одно эсэмэс: «Я все понимаю. Удачи.» Больше не беспокоила. Он был благодарен за это.
В одну из таких бессонных ночей, когда тишина в новом жилище начала сводить с ума, он сел за ноутбук. Он не писал писем. Он начал писать… исповедь. Не для Марины. Для себя. Чтобы разложить по полочкам весь этот ад, понять, где он свернул не туда.
Он писал о рыбалке с Игорем. О том чувстве брезгливости и превосходства, которое он испытал, узнав об измене друга. «Я думал, я не такой. Я думал, мои принципы крепче.» Писал о том, как эта брезгливость обернулась страхом: «Если он мог, то и я мог. И этот страх стал тенью, которая росла за мной.»
Он писал о первых ссорах с Мариной. О том, как вместо того чтобы спросить «что случилось?», он думал: «Она меня разлюбила. Она нашла другого.» Писал о корпоративе, о ее смехе с тем парнем. «Я видел ее счастливой. И это счастье было не от меня. И вместо того чтобы порадоваться за нее, я возненавидел его. И ее, немного.»
Самые мучительные страницы были о Кате-напарнице. Он описывал не сам поцелуй, а то, что было до. Тоску. Жажду простого человеческого тепла, внимания, восхищения. «Она смотрела на меня, как на героя. А дома я был неудачником, подозреваемым, лишним. Я потянулся к этому свету, как мотылек. И сжег крылья.»
Он писал о слежке, о подозрениях, о взрыве на дне рождения. «Я кричал на нее, чтобы заглушить крик внутри себя. Крик, который вопил: «Ты все теряешь! Остановись!» Но я не остановился.»
Он писал всю ночь. Свет за окном сменился с черного на серый, потом на грязно-белый зимний рассвет. Когда он дописал последнее предложение — «И теперь я здесь один, и виноват во всем» — он почувствовал не облегчение, а истощение. Как после долгой, изнурительной болезни.
Он закрыл ноутбук, пошел в душ. Стоял под ледяными струями, пока тело не онемело. Потом оделся, выпил кофе и сделал то, чего боялся больше всего — открыл чат с Мариной. Не для того, чтобы умолять или оправдываться. Он прикрепил файл с исповедью и написал:
«Марина. Я не жду, что ты это прочтешь. И не жду прощения. Я просто должен был это сделать. Для себя. Чтобы хоть как-то разобраться в том, что натворил. Ты была права во всем. Я разрушил нас. Я это понял. Прости, что стал тюремщиком, когда должен был быть партнером. Прости за все. Я буду ждать твоего решения по поводу развода и выполню все условия. Катю люблю. Тебя… всегда буду уважать. Алексей.»
Он отправил сообщение и сразу же выключил телефон. Ему было страшно. Страшно ее реакции. Страшно ее молчания еще больше. Он вышел на улицу и пошел гулять по незнакомому спальному району, среди одинаковых панельных домов, где в каждой квартире кипела своя жизнь, свои драмы, свои маленькие радости и катастрофы. Он был просто одной из таких катастроф. И в этом было какое-то жалкое утешение — он не уникален в своем падении.