Он молчал, слушая. Впервые она говорила с ним не как обвинитель с подсудимым, а как равный с равным. Как человек, который тоже прошел через ад и пытается в нем разобраться.
— Я согласился на развод по тем же причинам, — наконец сказал он. — Потому что понял, что больше не имею права причинять тебе боль. Что мое присутствие стало для тебя ядом. И что лучшее, что я могу сделать — это уйти. Чтобы дать тебе… и себе… шанс на нормальную жизнь.
— Нормальную? — она горько усмехнулась. — Какая может быть нормальная жизнь, когда твоя дочь спрашивает, почему папа живет отдельно? Когда ты просыпаешься посреди ночи и все еще протягиваешь руку на другую сторону кровати? Это не нормально, Алексей. Это просто другая версия ада. Просто… более тихая.
Он почувствовал, как в горле встает комок. Она говорила о его ночах. О его пустой кровати. О тишине, которая давила на уши.
— Я знаю, — прошептал он. — Но, может быть, тихий ад — это все-таки шаг вперед по сравнению с тем, что было? Может, из тишины уже можно что-то построить? Хоть что-то.
Она подняла на него глаза. В них стояли слезы.
— А что строить, Алексей? Осколки? Мы же все разбили вдребезги.
— Не все, — он сделал усилие, чтобы его голос не дрогнул. — У нас осталась Катя. И… и память о том, что когда-то мы были хорошей парой. Что мы друг друга любили, поддерживали, смеялись вместе. Это же не вычеркнуть. Как бы ни было больно.
Она кивнула, смахивая слезу тыльной стороной ладони.
— В своем письме ты написал, что хочешь стать другим. Лучше. А что это значит? На практике?
Это был самый трудный вопрос.
— Это значит — перестать быть эгоистом. Принимать ответственность за свои поступки. Не обвинять других в своих неудачах. Учиться слушать. Учиться просить о помощи, когда тяжело. И… и учиться отпускать то, что уже невозможно удержать. Даже если это самое дорогое.
Он сказал это, глядя на нее, и в его словах не было манипуляции, лишь горькая, выстраданная правда.
— А я? — снова спросила она. — Что мне делать с этим всем? С этой злостью, которая еще осталась? С этим страхом, что я никогда больше не смогу никому доверять?
— Я не знаю, Марин. Я не психолог. Но, думаю, тебе нужно время. Чтобы просто пожить для себя. Для Кати. Найти в себе ту Марину, которой я когда-то восхищался, и дать ей подышать. Той, что умела смеяться просто так, которая любила смотреть старые фильмы и верила, что все будет хорошо. Может, она еще не совсем умерла.
Она снова заплакала, тихо, без звука. Он не решался протянуть руку, чтобы утешить. У него не было на это права.
— Я так устала злиться на тебя, — проговорила она сквозь слезы. — Это отнимает все силы. И я понимаю, что если мы и дальше будем вот так, встречаясь только из-за Кати и обмениваясь колкостями или ледяным молчанием… мы загубим и ее. Она будет расти, чувствуя эту ненависть между нами.
— Я не хочу, чтобы она это чувствовала, — твердо сказал Алексей. — Я готов на все, чтобы оградить ее от этого. Даже если это значит… полностью исчезнуть из твоей жизни. Если тебе так будет легче.
Она резко встряхнула головой.
— Нет. Это будет хуже. Она будет думать, что папа ее бросил. Она должна видеть, что мы, даже раздельно, можем быть… цивилизованными. Можем договариваться. Может быть, даже… иногда говорить нормально. Как сейчас.
Он почувствовал слабый, едва уловимый лучик чего-то, что не было ни надеждой, ни радостью. Скорее, облегчением. Потому что самый страшный вариант — полное изгнание — был снят с повестки.
— Я хотел предложить, — осторожно начал он, — установить правила. Не для нас. Для Кати. Четкий график. Финансы. Решение вопросов о здоровье, учебе. Чтобы не было недомолвок и сюрпризов. Чтобы она знала, что может на нас положиться. Обоих.
— Правила… — она задумалась. — Да. Это разумно. Как бизнес-партнеры.
— Не партнеры. Союзники, — поправил он. — В одном деле. В ее благополучии.
Она кивнула.
— Давай попробуем. Составить эти правила. Без эмоций. Как чертеж.
— Хорошо.
Они допили остывший кофе. Напряжение в воздухе немного спало. Оно не исчезло, но из огнедышащего дракона превратилось в тлеющие угли, с которыми уже можно было существовать в одной комнате.
— Алексей, — сказала она, уже собираясь уходить. — Я не прощаю тебя. Пока. Не могу. Но… я перестаю тебя ненавидеть. И, кажется, начинаю понимать. Немного.