Они ехали сюда в разных машинах, почти одновременно подъехав к калитке. Вышли, кивнули друг другу — привычный, отлаженный жест. За эти месяцы они научились сосуществовать. Говорили о Кате, о деньгах, о практических вопросах. Иногда — очень редко — срывались в короткие, острые споры, которые так же быстро затухали, потому что оба слишком боялись разжечь пожар заново. Между ними установилось хрупкое, нервное перемирие. Они были похожи на двух саперов, разминирующих одно и то же поле, работающих в разных концах, но связанных общей опасностью и знанием, что одно неверное движение — катастрофа.
Работа началась молча. Алексей взялся за забор — несколько досок сгнили и отвалились. Марина, завязав волосы в платок, принялась выметать хлам из сарая. Звуки их работы — стук молотка, скрип ржавой петли, шуршание метлы — были единственными в полуденной, застывшей тишине дачного поселка.
Через пару часов, когда солнце стало нещадно палить, Марина вынесла на крылечко графин с водой и два стакана.
— Передохни, — сказала она, не глядя на него. — Иди пить.
Он подошел, вытер пот со лба грязной рукой, оставив полосу. Она сидела на ступеньке, отхлебывая воду. Он сел на другую ступеньку, на приличном расстоянии. Пахло нагретой хвоей, пылью и его потом — знакомым, когда-то родным запахом, от которого у нее неожиданно сжалось сердце.
— Забор почти готов, — сказал он. — Осталось покрасить.
— Сарай почти пустой. Завтра можно начинать белить стены в доме.
Они помолчали, слушая стрекотание кузнечиков.
— Катя вчера звонила, — сказала Марина. — Освоилась. Говорит, в поход собрались.
— Да, мне тоже звонила. Просила прислать ее синий рюкзак. Я уже отправил с оказией.
— Спасибо.
Еще пауза. Раньше такие паузы были пыткой. Теперь они стали частью их нового языка — языка осторожности и недоверия, которое медпенно, миллиметр за миллиметром, сменялось привыканием.
— Знаешь, — вдруг сказала Марина, глядя куда-то в сторону огорода, заросшего бурьяном. — Я тут в сарае нашла старые наши грабли. Те самые, кривые, с которыми мы в первый год тут картошку копали. Помнишь?
Он помнил. Помнил, как она смеялась, потому что он не умел копать, и весь перепачкался землей. Помнил, как потом они сидели на этом же крылечке и пили вино, купленное у соседа, и смотрели на звезды.
— Помню, — хрипло отозвался он. — Ты тогда сказала, что я как городской простачок.
— А ты и был, — она чуть улыбнулась, и в этой улыбке не было яда, была лишь легкая, ностальгическая грусть. — Зато огонь в мангале разжег с первого раза. Гордился потом как павлин.
Он посмотрел на нее. На загорелые плечи, выбившиеся из-под платка пряди волос, на тонкие морщинки у глаз, которых раньше не было. Она выглядела… живой. Не той замороженной, злой женщиной, которой она была прошлой зимой. И не той идеальной, но далекой матерью и бухгалтером, которой старалась казаться. Просто женщиной. Усталой, но целой.
— Я тут много думал, — неожиданно для себя сказал Алексей. — О том, что мы тут, на этой даче, были счастливы. Чаще, чем в городе. Может, потому что тут было проще. Не было этой вечной гонки, отчетов, ипотеки. Были только мы, шашлык и это небо.
Она повернула к нему голову, и в ее глазах он прочел удивление.
— Да, — тихо согласилась она. — Здесь было проще.
Он сделал глоток воды, собираясь с духом. Говорить о чувствах между ними было все равно что ходить по тонкому льду. Но молчание сегодня почему-то казалось хуже.
— Я сейчас хожу к психологу. Раз в неделю. Уже третий месяц.
Она широко раскрыла глаза. Это было последнее, чего она от него ожидала.
— Правда? Зачем?
— Чтобы понять. Почему я все превратил в катастрофу. Почему я не умел просить о помощи. Почему я выбрал подозрения, а не разговор. Чтобы… чтобы такого больше не повторилось. Ни с кем.
Он сказал это без пафоса, просто констатируя факт. Марина смотрела на него, и на ее лице шла сложная, почти видимая работа мысли.
— И что? Помогает?
— Да. Больно иногда. Как чистка раны. Но помогает. Я начинаю… ну, понимать кое-что о себе. Что я не супергерой. Что можно бояться. И что это нормально — говорить об этом.
Она долго молчала, снова уставившись в бурьян.
— А я… я записалась на курсы керамики, — выдохнула она, будто делая признание. — По субботам. Лепить из глины. Это так… успокаивает. Руки заняты, голова свободна. И там никто не знает, кто я, замужем ли, есть ли ребенок. Я там просто Марина. Которая пытается слепить кривую вазу.