На парковке у своего дома он несколько минут сидел в машине с выключенным двигателем, глядя на темные окна своей квартиры. На третьем этаже, в спальне, свет не горел. Марина, наверное, спит. Или лежит с открытыми глазами, думая о своем. Эта мысль пронзила его острой жалостью к ней — незнающей, невиновной, спящей в их постели, пока он… Пока он совершал то, что теперь видел ясно и без прикрас: предательство.
Он вошел в квартиру на цыпочках, как вор. Тишина встретила его еще более гулкой и осуждающей, чем обычно. Он снял обувь, куртку и пошел прямо в ванную, не включая свет в коридоре. Там, под ледяными струями душа, он с ожесточением тер кожу мочалкой, пока она не покраснела. Он пытался смыть не только запах кофейни и улицы, а само воспоминание. Оно не уходило. Оно впитывалось глубже.
Одевшись в чистую пижаму, он остановился у двери в спальню. Рука не повиновалась, не могла взяться за ручку. Вместо этого он развернулся и пошел в гостиную, устроился на диване, укрывшись пледом, который еще хранил слабый запах Мариных духов. Этот знакомый, домашний запах стал для него пыткой.
Сон не приходил. Он пролежал до рассвета, слушая, как тикают часы, и перематывая в голове вчерашний вечер с начала до конца. Каждый шаг, каждое слово теперь виделись ему как ступени, ведущие вниз. Он не сопротивлялся. Более того — он искал этого. Искал утешения, подтверждения, простого человеческого тепла на стороне, потому что не мог найти его дома. И этот вывод был самым горьким.
Когда в окнах засерело, он встал, ощущая себя разбитым и древним. На кухне он начал готовить завтрак с не свойственной ему тщательностью. Нарезал сыр ровными ломтиками, взбил яичницу с помидорами, разложил по тарелкам гранолу и йогурт для Кати. Сварил кофе в турке, как любила Марина — крепкий, с пенкой. Он двигался механически, и его действия были похожи на ритуал искупления, попытку загладить вину пока еще не совершенными, но уже запланированными добрыми делами.
Первой вышла Катя, сонная, в пижаме с единорогами.
— Ух ты, пап, ты что, праздник какой? — удивилась она, садясь за стол.
— Так, просто, — буркнул Алексей, отворачиваясь к раковине. Ему было стыдно поднять на дочь глаза. Он чувствовал себя мошенником, раздающим милостыню на украденные деньги.
Потом появилась Марина. Она была бледной, с синевой под глазами. Увидев накрытый стол, она лишь удивленно приподняла брови.
— С добрым утром, — хрипло сказал Алексей, протягивая ей чашку кофе.
— Спасибо, — она взяла чашку, их пальцы не коснулись. Она села, отпила и поморщилась. — Крепкий.
— Я… я думал, ты любишь такой, — проговорил он, чувствуя, как его «искупление» трещит по швам с первого же слова.
— Любила, — поправила она, не глядя на него, и отодвинула чашку. — Сейчас желудок пошаливает. Выпью потом.
Они завтракали под тихое бульканье кофеварки. Катя что-то рассказывала про школьный проект, Алексей делал вид, что слушает, кивая. Марина молчала, разламывая тост на мелкие, ровные кусочки, но не ела.
— Мам, а ты что такая тихая? — спросила Катя.
— Устала, рыбка, — Марина насильственно улыбнулась. — Вчера отчет допоздна доделывали.
Ложь прозвучала так естественно, что Алексей вздрогнул. Она тоже лжет. Им теперь есть что скрывать друг от друга. Пропасть между ними обрела дно, и это дно было выстлано непроизнесенными словами и несовершенными поступками.
После завтрака Марина стала собираться на работу.
— Марин, — остановил он ее в прихожей, когда Катя ушла в свою комнату. — Послушай… насчет вчерашнего вечера. Я, может, погорячился. С этой твоей вечеринки.
Она медленно застегивала пальто, рассматривая пуговицу.
— Да? — ее голос был плоским. — Ну, бывает.
— Может, сходим куда-нибудь? В кино? Ты хотела тот фильм, про художника… — он лихорадочно искал в памяти ее недавние упоминания.
— Не стоит, — она отрезала, наконец взглянув на него. В ее глазах не было злости, лишь усталое равнодушие, которое было в тысячу раз страшнее. — Ты же устал. И я устала. Давай как-нибудь в другой раз.
Она повернулась и вышла, не поцеловав его на прощание. Он стоял, прислушиваясь к затихающим шагам в подъезде, и понимал, что его попытка все исправить выглядела именно так: жалкой, неискренней попыткой. Он опоздал. Искупление должно было начаться вчера, когда он отвернулся и уехал с корпоратива. Или позавчера, когда позволил первой ссоре разойтись в молчании. Или еще раньше.