Выходя из дома, я столкнулся с заплаканной тетей Дашей — глухонемой домработницей Дона. Периодически общаясь с ней в течение нескольких лет, я довольно сносно научился понимать ее жестикуляцию. Тетя Даша ухватила меня за руку и потащила в спальню Дона, где представила моему взыскательному взору неопровержимые подтверждения полной состоятельности той версии, что ваш покорный слуга выстроил за последние трое суток, терзаемый муками ревности.
В спальне Дона царил самый натуральный бардак. Повсюду ваялись скомканные простыни, остатки какой-то еды, бутылки из-под спиртного, предметы туалета как мужской, так и женской принадлежности… Было душно, пахло крепким потом и спермой, свежие пятна которой на атласном покрывале кровати свидетельствовали, чем тут занимались мой возлюбленный патрон и моя ненаглядная пассия.
Тетя Даша каминной кочергой выудила откуда-то из кучи белья порванные шелковые трусики и продемонстрировала мне их, брезгливо косясь и сердито укая.
— Знакомая вещица, — согласно покивал я, показывая жестом, что вполне разделяю тети-Дашино негодование. — И мы такое рвали в свое время.
Затем тетя Даша вытащила из прикроватной тумбы упаковку новейшего импортного стимулятора, горестно потыкала мне его под нос и изобразила движения сильно спешащего лыжника.
— Ну, трахались, трахались, — опять покивал я. — Понимаю.
Тетя Даша сердито замычала, показала на часы, затем на стимулятор, опять на часы, изобразила движения лыжника и ухватилась за сердце.
— Да понял я, понял, — сказал я. — Жрал стимуляторы и круглосуточно харил эту… вот сердечко и прихватило. Чего тут не понять!
Покинув страдающую душой тетю Дашу, я завалился на заднее сидение «Ниссана» и велел Саше Шраму гнать к клинике.
В холле кардиологического отделения было людно. Помимо Оксаны, Славы Завалеева и врио вице-президента Кругликова тут топтались еще десятка полтора сотрудников фирмы с какими-то пакетами и сумками. Увидев меня, Оксана вскочила и помчалась навстречу, протягивая руки и всхлипывая.
— Пошла прочь, прошмандовка, — тихо процедил я, когда заплаканное лицо психоаналитички уткнулось мне в куртку. — Чтоб я больше никогда тебя не видел, тварь. Убирайся из моей жизни!
Оксана отшатнулась от меня, как будто ее ударило током. В глазах ее была такая боль, что я с огромным трудом сдержался, чтобы не зарыдать во весь голос и не броситься к ней в объятия. Приложив титаническое усилие, я сохранил каменное выражение лица и прошел к дверям отделения, охраняемым двумя бдительными санитарами, которые, судя по всему, уже выдержали не одну атаку доновского окружения, пытавшегося прорваться к шефу.
Меня тоже пытались остановить, но я очень вежливо пообещал пристрелить обоих. В итоге меня пропустили и даже подсказали, как пройти в палату интенсивной терапии.
Дежурный врач — опытный мужичара преклонного возраста — лишь мельком глянув на меня, все понял и даже не изобразил попытки выразить свое возмущение незапланированным вторжением. Он лишь предупредил:
— Не волновать. У вас есть две минуты. Говорить только шепотом и только приятное.
Дон был похож на инопланетянина. Его всего опутывали какие-то пластмассовые трубки, торчащие из-под ключицы, из ноздрей, из обоих предплечий… Лицо было бледным, как мел, и вообще на человека, совсем недавно усердно тащившего на своих плечах могучую фирму, он был похож очень мало.
— Ну здорово, казанова херов, — шепотом поприветствовал я его, садясь на пол возле кровати. — Предупреждал я тебя — не увлекайся этой тигрицей!
Дон виновато хлопнул глазами и еле слышно произнес:
— Утоптала старика… Бес попутал… Прости, сынок… — Из уголка глаза побежала слезинка.
— Ну вот! — возмущенно прошептал я. — Прости! Че там — прости! Бог с ним — переживем как-нибудь! Ты, главное, выздоравливай. Независимо от того, что там у вас с ней было, наши отношения остаются прежними. На наш век баб хватит — так, кажется, ты мне говорил, а?
Дон с трудом кивнул и попытался выдавить из себя кривую ухмылку.
— Прости, сынок, — одними губами прошептал он. — Прости… Умру я, наверное. Чувствую — все уже, не жилец… Ты не бросай фирму — возьмись… а-а-а… возьмись за дело…
— Да ладно тебе! — наигранно улыбнулся я. — Отлежишься, оклемаешься — еще задашь жару всем подряд. Какие твои годы!
— Умру я, — после продолжительной паузы выдавил Дон. — Все, сынок… Какой я дурак! Я даже ни разу тебе не сказал, что ты… — тут он закашлялся и посинел — на настенном табло тревожно загудела сирена, и в палату ворвалась куча врачей, которые очень невежливо выдворили меня прочь.