Снова безликие, полусгоревшие коридоры, снова отношение как к нелюдям. Из-за дверей слышны крики боли и требовательные возгласы; стоны и откровенные рыдания; сипение и бульканье; гудение каких-то машин или аппаратов и смех людей, оперирующих ими…чего только не происходило в застенках НКВД…
Не умеющая говорить эмоциями, но лишь передающая голые (безусловно, исправленные и отличные от реальности) факты, бумага расскажет потомкам о героях-следователях, которые изо дня в день боролись с разведчиками, преступниками и прочими криминальными элементами. Нигде не будет указано процентного соотношения количества содержащихся под стражей виновных, чью вину ещё надо было доказать, но с ними вели себя, как с уже осужденными, и вовсе невиновных людей, взятых по ошибке, по глупому стечению обстоятельств или в следствии подтасовки, компрометирующих таких людей, документов.
«Герои» эти только лишь будут передавать из уст в уста все ужасы и изощрения своего пыточного ремесла. Посмеиваясь и подмигивая друг другу, добрыми сейчас, захмелевшими, глазами своими, лучше любого писателя или сценариста, опишут эти люди подробности своей деятельности, в ходе которой были уничтожены массы человеческих жизней и передадут своим последователям мастерство, дабы те, не отставая от наставников своих (ещё и добавив от своего века технических новшеств), продолжали искусно и хитро «изобличать злодеев».
Двое людей, попавших в эти, наполненные ужасом и безысходностью, коридоры, идущие сейчас по ним, понимали всё происходящее вокруг и чувствовали чёрную энергетику этого места. Им было невдомёк почему «испытатели» отправили их сюда, но было понятно что, если оные не вмешаются в процесс, конец этого этапа будет плачевным и следующего испытания им уже не видать.
Наконец, их привели к черной двери и один из сопровождающих гвардейцев постучал в неё. Из-за двери раздался глухой голос, произнесший с явным грузинским акцентом: «Вводите их». Оба гвардейца, вытянувшись по струнке, цокнув каблуком одной ноги о второй каблук и яростно завопив, в один голос: «Слушаюсь!», открыли дверь и ввели Сергея и Олега в тёмный, наполненный густым табачным дымом и едким запахом алкоголя — кабинет.
В кабинете этом на окнах висели плотные, тяжёлые тёмно-зелёные шторы, на потолке горели две тусклые лампочки. На полу разлёгся огромных размеров, практически на всю комнату, ковёр (7×8 метров), с причудливым рисунком на нём: ромбы, квадраты, круги, переплетаясь меж собой, шли по наружному краю ковра, чуть ближе к центру были размещены, соединённые буквы «V» и «O», в самом же центре красовалась огромная буква «З». Ковёр был достопримечательностью кабинета, так как кроме него, здесь были лишь стол да три стула. Одиноко ютились они около одной из стен этого помещения в шестьдесят квадратных метров.
Как только вошедшие оторвали взгляды от ковра и посмотрели на стол, а затем и на человека, восседавшего за ним, сердца их одновременно ёкнули и они поняли, что конец неминуем.
Усатый человек в серой шинели, с дымящейся трубкой во рту внимательным изучающим взглядом чёрных глаз своих, всматривался в посетителей. Перед ним на столе лежали какие-то бумаги и стоял стакан, наполненный жидкостью янтарного цвета.
— Ви можете идти, товарищи. Спасибо за службу, — сказал усач, обращаясь к гвардейцам.
— Служу Советскому Союзу, — в ответ заорали те и удалились.
— Ну что, товарищи? Папироску или, может бить, выпить желаете? У меня отборный увиски, коротышка из Англии передал. Такого у нас нет и не будет хе-хе. Ви присаживайтесь, не стойте. В ногах правды нет, — последние слова прозвучали скорее как приказ, нежели были просьбой. Двое друзей недвусмысленно переглянулись и им пришлось подойти к столу и сесть на стулья, приготовленные для них. Сталин продолжил:
— Ви знаете, я сюда только ради вас и приехал. Мне, как бишь его? Мессинг. Вольф Мессинг сказал о том, что вас приведут. И даже точно совпала дата и даже время! Ха-ха! — Иосиф Сталин искренне засмеялся, что абсолютно не шло к его образу, сидящему в головах наших героев. Он говорил с сильным грузинским акцентом, подолгу подбирая слова для построения фраз. Невооружённым глазом было видно, что размышляет этот человек на своём родном языке, а потом уже переводит на русский. Иногда неуклюже и не к месту вставляя слова.
Наши герои, не зная как реагировать на происходящее, молча взирали на смеющегося «Вождя народов». Никто из них не предполагал что будет дальше, поэтому они предпочитали помалкивать, пока дело не дошло до конкретных вопросов. Тем временем, Сталин, видимо, войдя во вкус, продолжал свою речь: