Проезжая по мосту через реку «Кальмиус», она обратила внимание на следы волков, которых было великое множество и на отсутствие следов людей. Везде по пути ей встречались трупы автобусов, автомобилей и троллейбусов, но не людей. Наконец, разогнавшись после подъёма на проспекте Мира, она поехала в сторону шахты Калинина, чтобы доехать до бульвара Шахтостроителей и повернув налево, вырулить на Ильича. Покидая тем самым мертвый город, в поисках живых людей.
Газ ли закончился или просто что-то поломалось, но случилось это при выезде из Макеевки, в сторону Харцызска. Заводится автобус отказался наотрез. И она, выйдя из прогретого «ПАЗика» в морозный день, решила найти автомобиль или другое средство передвижения. И тут, краем глаза, она заметила какое-то движение в частном секторе по правую её руку.
Это, конечно, были мы с Сергеем. Мы переносили из погреба овощные консервы, которые я уже видеть не мог. Сергей же настоял на том, что скоро появится большая их любительница. Спрятавшись поближе к нам, во дворе одного из домов, она наблюдала за нашими телодвижениями, а затем, не выдержав, видя живых людей после долгого перерыва, она закричала: «Эге-гей! Люди! Вы нормальные⁈»
Как-будто кто-то ответил бы ей правду, будь он не совсем нормальный или совсем не нормальный… «Майор» многозначительно посмотрел на меня, мол «Я же говорил» и мы пошли на встречу своей, — и её, — судьбам.
Глава 11
Я немного призадумался, находясь в этой свистопляске снега и ветра. Что же всё-таки происходит вокруг, каким образом выходить из этой ситуации и куда я, в конце концов, собрался и дойду ли такими темпами. Сколько я ни пытался тормозить попутки-все проезжали без остановки. Автобусы ехали или пустые, на большой скорости-домой, или забитые до отказа так что четвёртая часть их задних колёс скрывалась в колёсной арке. На остановке царило безмолвное оцепенение. Все ждали чего-то, не зная сами чего. И тут я обратил внимание на троих человек: довольно-таки пожившую бабулю, лет семидесяти, средних лет женщину-около сорока лет и пацанёнка лет 9−10ти.
Это трио, как-бы не замечая происходящего вокруг, было занято сугубо своим узким мирком. Если быть точнее, весь этот мирок, с виду, крутился вокруг оси -мальчугана, но на самом деле осью была бабуля. Я это понял как только послушал их около пяти минут, может даже меньше.
Сия престарелая дама всё «тыкала» и «тыкала» женщину средних лет в её ошибки и промахи, постоянно указывая на них и преподнося их в ключе непозволительном, находясь в общественном месте. При всех нас, на остановке (а это около сорока человек) обсуждались и волосы, оставленные в раковине(«Расчёсывалась она… не стыдно тебе что мать за тобой ходит и убирает до сих пор⁈») и недоеденный борщ («Как так можно. Нужно доедать! Свиней у нас нет!») и, конечно же, самым главным методом манипуляций и давления на жалость дочери (кто кому кем приходится стало понятно из их «разговора») был её сын, внук бабули- Мишаня.
Бабуля непрестанно указывала на ошибки женщины, касаемо её сына:
— Вот тогда, помнишь, он летом заболел? А всё из-за того что ты его отпустила с теми мерзкими пацанами играть в футбол! Я сколько раз тебе говорила что наш Мишаня не предназначен для активных игр. Он же родился в семье потомственных интеллигентов. Как можно футбол⁈ Вот и сейчас он заболеет! Да, Мишаня? Замёрз, малыш? Сейчас бабушка тебя согреет. Иди ко мне! Не хочешь⁈ Видишь, каким ты его воспитала! Он не любит свою бабушку! — тут вступала женщина и говорила своей матери что Мишаня, отнюдь, очень любит её и что бабушка не права в этом, а во всём остальном, безусловно, права и что «Мишаня» после того раза больше не ходит играть в футбол с пацанами.
— Если он и ходит на поле — то только с тобой, мама, ты же знаешь. Я давно ему запретила играть с его одногодками и даже младшими детьми. Ведь они его постоянно дразнят то слюнтяем, то рыгачём, то маменькиным сынком!.
Наступало некоторое недолгое перемирие, во время которого в трио все молчали. Но видно было, что бабуля, переполняясь желчью, так и ищет повод чем бы упрекнуть свою дочь. Оная же дочь радовалась тому, что и уела и услужила бабуле — своей матери. «Мишаня» же то ли обдумывал обидные для себя слова, сказанные детьми, сгорая от чувства жалости к себе. Возможно же он вспоминал, как было весело играть с ровесниками, наслаждаясь приятными воспоминаниями. По выражению его лица сказать было сложно, но мыслительный процесс однозначно имел место быть.