— Это то вы откуда смогли узнать? Я не понимаю кто вы такие и на кого работаете, я не понимаю зачем вам эта работа, я не понимаю что вообще происходит! — нервно перебила Надя читающего свой доклад.
— Вам нужно успокоится, Надежда Николаевна. Мы знаем всю вашу жизнь до малейших подробностей. До малейших. Вы здесь благодаря нам. Это всё, что вам пока стоит знать. Вы ведь одна из выживших, среди миллиардов погибших. Это ли не проявление уважения к вам с нашей стороны?
Надя задумалась. В то время, как молодой голос медленно, — будто растягивая удовольствие, — читал краткую биографию её жизни, в её голове все сухие факты, записанные кем-то, когда-то, обрастали подробностями пережитых ею событий. Эти факты наполнялись красками, приобретая все известные человеческому глазу цвета; начинали звучать, приобретая разнообразные скопления нот и пауз меж ними; огромный ассортимент вкусов их не позволил бы пройти мимо даже самому требовательному гурману; запахи их были, так же, маняще-раздражающие и несли в себе код человеческой жизни. И, хотя весь водоворот событий, дополняющий сухой фактаж, — кружил, пенился и бурлил лишь в голове Надежды, ей казалось, что невозможно столь равнодушно и безэмоционально читать её жизнь…
Да, ей трудно было понять и смириться с мыслями о том, что кто-то мог так сухо и бесхитростно записывать всю её жизнь. И, главное, с какой целью это делали.
Ведь для всех нас и каждого в отдельности, своя жизнь — и есть та ось, на которой кружится мироздание, а все остальные жизни не так уж и важны. Не понять нам, порой, каким образом кто-то ещё может считать себя главным в мире, если главными, по нашему мнению, являемся мы сами.
Через минуту раздумий, Надя проговорила:
— Хорошо, я спокойна. Поясните мне кто и зачем записывал всю мою жизнь; мои поступки и поступки моего окружения, влиявшие на меня.
— Это и будет ваш вопрос? -задал свой, читавший доклад о её жизни.
— Что вы имеете в виду?
— Он имеет в виду что у вас, в конце нашей беседы, будет право на один вопрос, на который я, как глава нашей организации и офицер, обязуюсь ответить максимально честно, -прозвучал старческий голос, который всё время молчал, оставаясь незамеченным девушкой с повязкой на глазах.
— Хмм…нет, это не является моим окончательным вопросом. Каков он будет я решу, когда услышу полностью всё от вас и пойму ваши цели, — обратилась Надежда в сторону молодого голоса.
— Окей, без проблем. Вы готовы слушать дальше? Осталось не так много, как могло бы быть… -иронически сказал молодой голос.
— Мне ли не знать. Это же моя жизнь, не так ли? -язвительно парировала девушка.
Надя.
Сняв верхнюю одежду и пройдя в кухню по указу Владимира, Надежда застала прокуренное небольшое помещение, с полной мойкой немытой посуды и старомодной кухонной мебелью. На полу лежал линолеум, весь в проплешинах, на стенах-обои, местами испачканные чем-то красным.
— Ну, садись. Что стоишь, Надюш? — отодвинув от стола стул сказал Володя.
Надя послушно присела на стул, стоявший в углу, созданным холодильником с одной стороны и столом — с другой. Владимир присел рядом, достал из своего черного пакета текилу, какую-то колбасу, сыр, солёные огурцы, лимон.
— Нарежешь?
— Хорошо, конечно. Пора бы уже рассказать мне, Вов, что происходит и кто та девушка, которую я видела в конце коридора, когда вошла…
— Всему — своё время. Сейчас выпьем, закусим и я всё тебе расскажу. Ты не переживай!
Надежда нареза́ла колбасу и остальные закуски, а сама вся похолодела внутри. Её поразила отвратительная догадка и она не могла с собой ничего сделать и высказала вслух оную:
— Володь, это твоя жена, что ли? Мы вместе будем жить? Я тогда…я тогда уезжаю…сейчас! Сейчас же! Я не могу это…
— Да успокойся ты. Не жена она мне. Давай уже сюда закусь и садись. Разоралась.
Молодой миловидной Наде ничего не оставалось, как послушать Владимира, лицо которого, было, начала искажать злоба. Он налил текилу, от которой Надя отказалась и закусил её лимоном, а затем бутербродом из ломтика сыра и кусочка колбасы, без хлеба.
Через минуту Володя налил ещё рюмку, потом ещё одну. Таким образом он довёл себя до пьяного состояния за каких-то 10 минут.
Надежду в эти десять минут терзали разнообразные догадки но, более всего, её разбирало удивление и негодование как можно в пол восьмого утра пить текилу. В эти 10 минут Вова задавал обычные вопросы, которые задают старые друзья: узнают о тех и тех общих знакомых, интересуются судьбой родителей и проч. Надя же автоматически, не осознавая, отвечала на них, думая о своём. И тут, как гром, среди ясного неба, её поразила мысль, которую она, перебив Вову, высказала: