6 мая скончался Джон Уордон. Мы похоронили его, соблюдая по возможности все христианские обычаи, на вершине голого песчаного холма, которому ранее дали название Брендон-Хилл.
11 числа мы рано отправились на судно, чтобы скалывать лед. К ночи 12 числа трюм был полностью очищен ото льда, и мы нашли хранившиеся на складе башмаки, которые пролежали в воде всю зиму; башмаки высушили над огнем и переобулись в них.
Мы так и не обнаружили серьезных повреждений на судне, и у нас были все основания считать, что оно пригодно к плаванию. И все же плотник упорно отстаивал противоположное мнение, утверждая, что лед замаскировал все повреждения судна и не позволял воде хлынуть вовнутрь, но, когда мы выйдем в море, несомненно откроется течь. Действительно, через швы судна мы могли разглядеть воду и до нас доносился ветер. Но это не так нас тревожило, как потеря руля и то обстоятельство, что судно находилось теперь на пути самого мощного прилива и, когда нагонит лед, могло превратиться в кучу обломков. Но мы все же надеялись на лучшее.
14 мая началась новая работа. Боцман с необходимым ему числом помощников стал переправлять на берег остатки нашего парусного вооружения (которое было сильно повреждено, когда мы его вытаскивали изо льда). Потом они чинили и испытывали паруса. Бочару я велел привести в порядок бочки, хотя этот несчастный человек был уже крайне истощен. Но я задумал подвести под судно несколько тросов с бочками и приподнять его, не видя другого способа сняться с мели. Нескольких матросов я послал на охоту, чтобы добыть немного дичи для больных, которым становилось все хуже и хуже. Учтите, что у нас не было иных пуль, кроме тех, которые мы ухитрялись отлить из свинцовых щитов наших пушек и из моей старой кружки. А хранившийся у плотника листовой свинец мы использовать не решались, ведь он мог пригодиться для ремонта судна.
15 мая я удобрил небольшой участок земли, очистившейся от снега, и посадил там горох, надеясь, что он вскоре прорастет и мы сможем употреблять всходы в пищу. Мы еще не могли найти никакой зелени для подкрепления наших сил.
18 числа скончался наш плотник Вильям Коул, человек, которого мы все горько оплакивали как за его доброту, так и потому, что нам сейчас крайне нужна была его специальность. Вильям переносил свой тяжкий недуг с большим терпением и принял кончину, как подобает благочестивому человеку.
Вечером мы похоронили Коула рядом со штурманом Уордоном. Перед тем как Вильямом овладела предсмертная слабость, он довел пинассу до такой готовности, что в нее оставалось лишь вбить болты и скрепить нагелями доски, так что кончина плотника не ставила нас в безвыходное положение. Мы могли закончить строительство пинассы сами, если судно оказалось бы негодным.
Вечером наш штурман, возвратившись после похорон на судно и тщательно осмотрев его, обнаружил останки пушкаря под дверным отверстием помещения для орудий. Между тем труп этого человека мы бросили в воду на значительном расстоянии от судна и на большой глубине почти шесть месяцев назад.
Утром 19 мая я послал людей откопать труп, который крепко вмерз в лед головой вниз и пяткой вверх. У него осталась всего одна нога. Но на месте раны все еще держался гипс. После полудня труп удалось извлечь, и он совсем не разложился, находясь в том же состоянии, в каком мы предали его морю. Лед, вода и время причинили ему только одно повреждение. Мышцы сползали с костей, как перчатка с руки. Вечером мы похоронили пушкаря вместе с другими.
24 мая крепко пригревало солнце, и лед у берега начал таять, а в заливе трескаться со страшным грохотом. Примерно к трем часам дня льдины, уносимые отливом, уже мчались мимо судна. Увидев это, я срочно послал двоих людей к штурману с приказом затопить судно, чтобы его не снесло в море, и посмотреть, нет ли руля среди льдин. Это приказание он тотчас же выполнил, а один удачливый парень, Дэвид Хэммон, работая киркой среди льдин, наткнулся на ось руля. Он тотчас возвестил криком о своей находке, и тогда к нему подбежали остальные матросы. Вытащив руль на лед, они подняли его на судно.