«Пламя боится чистой воли». Вот! Фраза, которая была в последней записке деда. И конечно же, я не обратил на неё внимание, решив, что это какая-то очередная метафора. Чистой воли…
— Дело не в крови, — пробормотал я. — А во мне. В том, чего я хочу. В том, кем я выберу быть.
Вдохнул глубже, стараясь не обращать внимания на шумные звуки ритуала, на пылающее, как факел, тело Кати, на фигуру Азара, левитирующего у алтаря.
— Если нужна воля… — прошептал я. — То ты её получишь. Но как?
Я снова посмотрел на знак и шагнул к нему, чувствуя, как внутри что-то собралось в единый сгусток. Не ярость. Не страх. А решимость. Никак однократно гавкнул, будто подтверждая правильность выбора.
— Ты ведь знал, да? — прошептал я. — Хитрый пёс, ты всё знал с самого начала.
Опустив голову, я взглянул на Никака. Он стоял рядом, но теперь его глаза сияли. Не обычным светом — а чем-то, что вызывало в памяти слово, услышанное когда-то в детстве от деда — «Танг Синг».
Мы тогда сидели у костра и я спросил:
— Деда, а Танг Синг — это что?
Он усмехнулся, не открывая глаз:
— Не что, а кто. Это древнее. Очень древнее создание. Он один. Его не зовут, он приходит, когда всё остальное уже поздно.
— Это демон?
— Нет. Ни свет, ни тьма. Он — как пепел после пожара. Кажется мёртвым, но стоит дунуть — и оживает.
Я тогда не понял. Но слова запомнил. Слишком странными они были для обычной сказки. И вот теперь, глядя на Никака, я не понимал до конца, кто или что это. Но ощущение было — будто смотрю в глаза древнему духу, который шагал по мирам тогда, когда человечество ещё не умело складывать слова. Никак… или то, что было в нём… знал, что делать. Осознание этого пугало сильнее, чем Азар.
И тут до меня дошло, что в активацию последнего знака нужно как-то вложить свою волю. Не силу, не амулет, не кровь. А именно намерение.
Я шагнул к знаку, раскинул руки.
— Я не знаю, слышишь ты меня или нет, — сказал я, обращаясь в пустоту, — но я не подчинюсь. Ни тебе, Азар, ни кому бы то ни было. Моя воля — только моя. И пусть она слабая, пусть шаткая — но она есть.
Азар раскатисто рассмеялся, глядя на меня.
— Вот оно как! Ваша вечная песня «я сам, я сильный, я человек». Забавно. Посмотрим, как ты запоёшь, когда я закончу.
Он снова поднял руки — и Катино тело изогнулось дугой. Вокруг алтаря появились огненные нити, притягивающие её к центру. Я закричал — от отчаяния, от ярости, от бессилия.
— Нет!
И тогда Катя вспыхнула. Не метафорически. Она буквально загорелась, как промасленная ткань, брошенная в костёр. Её тело над каменной плитой, озарилось изнутри — как будто внутри у неё был настоящий костёр. Свет лился сквозь кожу, словно сквозь пергамент. Затем — рывок шеи назад, глаза распахнулись, и она закричала.
Этот крик не был человеческим. Он выл, вибрировал, ломал воздух, как ультразвук, будто из её горла рвался наружу сам ад. Я отшатнулся, сдавленно вскрикнул и оступился, чуть не упав.
— Потерпи ещё немного, мой смертный дружок! — засмеялся Азар, не отрываясь от своего колдовского танца. Его голос был шипящим и обжигающим как раскалённое железо, упавшее в воду.
Катины пальцы судорожно выгнулись, словно она боролась с невидимыми путами. Но её движения были резкими, беспорядочными. Глаза — теперь совершенно белые — метались по сторонам.
— Что ты делаешь с ней?! — закричал я, но мой голос утонул в гудении ритуального огня.
Азар не ответил. Только покачал головой, будто учитель, которого утомили глупые вопросы ученика. Он продолжал свой танец, подвывая что-то на незнакомом, древнем языке. Один за другим он щёлкал пальцами — вокруг алтаря теперь вспыхивали травы, дым от которых обволакивал нас густыми клубами.
— Она знала, зачем к тебе пришла. Её выбрали. Она всё понимала. Ты думал, что она — снег?. Но нет, она — пепел. — жутко засмеялся Азар.
— Что делать, — прошептал я. — Что же я должен сделать?
Рядом с моей ногой низко, глубоко, так, что вибрация прошла по костям, зарычал Никак. Не просто собачьим рыком. А звуком, от которого стынет кровь. Он не был больше псом. А может, никогда им и не был. Я увидел, как его шерсть начала переливаться синим светом. В памяти всплыло: «Когда огонь поднимется, пес укажет путь сквозь пепел». Фраза из дедовской записки, которую я тогда счёл метафорой.
Я посмотрел вниз — и замер. Никак стремительно менялся. Расправлялся прямо на глазах. За считанные секунды привычный силуэт собаки исчез — передо мной стояло нечто другое. Существо, похожее на огромного льва, покрытого серебристо-синим мехом. Глаза собаки — хотя, какая это уже собака? — светились янтарём, пасть была широко открыта, а оттуда вырывался тот самый, гудящий рык. И вновь в голове вспыхнули слова деда Исмагила, сказанные вполголоса, будто он боялся, что кто-то подслушает: