- Да, да, конечно! О чем речь! И дом мой, и я - все в вашем распоряжении... - отвечал Борис Андреевич. - Но, знаете ли, одна мысль меня тревожит и смущает... Вы апеллируете ко мне, как к ученому... Но... Илья Ильич! Вы назвали имя господина Циолковского... Он намного ученее меня... его идеи... Почему не...
- Борис Андреевич! - Илья Ильич помрачнел слегка. - Вы вынуждаете меня... Мне не хотелось бы вас обидеть... Поймите... Во-первых, господин Циолковский намного старше вас. Да. Но это не главное. Это, наверно, даже не во-первых, а во-вторых. Во-первых, все-таки его гениальность. Если нам с вами удастся спасти Землю, он послужит ей - своим умом, своими открытиями... Простите...
- Да, да... - смущенно, униженно пробормотал Борис Андреевич. Конечно, я понимаю... Гений... Да, разумеется, вы совершенно правы... И не вздумайте больше извиняться! - последние слова он сказал почти гневно, раскрасневшись весь, и пошел к дому.
Борис Андреевич едва дождался ночи. Притворства не было в его натуре, а нынче приходилось изображать веселье и беспечность, хотя страшное известие придавило душу, придавило, словно громадный валун, из-под которого, казалось, никогда больше не выберешься.
Наконец, отпили вечерний чай, Машенька спела что-то под аккомпанемент Анны Васильевны, и Борис Андреевич, сославшись на необходимость поработать, удалился в свой кабинет. Запершись на ключ, он тяжело рухнул на диван, схватился за виски - ему мнилось, голова вот-вот расколется, но тут же вскочил, заметался по просторному кабинету... Увидь его в этот момент даже кто-нибудь из близких, ни за что не признал бы: так боль, ужас и сомнения исказили обычно спокойное, доброе, чуть отрешенное лицо Бориса Андреевича.
В конце концов он заставил себя сесть и собраться с мыслями. Однако же мысли никак не хотели собираться и, обретя привычную стройность, сложиться в строгую логическую систему. Борис Андреевич чувствовал, что надо сейчас же найти что-то: ну, хотя бы слово какое-либо или же фразу, зацепиться за нее, и тогда легче будет, тогда и мыслить станет возможно. И он нашел. Странно, что это было не самое пугающее из услышанного, а напротив - самое простое: имя гостя. Илья Ильич Обломов. Это имя стесняло Бориса Андреевича как слишком тесный пиджак. Стесняло не звучанием своим, но несоответствием характеров. Оно вызывало ощущение ложности ситуации, ощущение ловушки, в которую его пытаются заманить. Действительно, сколько не ссылайся на историю человечества, сколько не вспоминай захватнические войны, а поверить в то, что столь высоко, столь необычайно высоко развитый разум может посягнуть на существование другого, пусть и менее развитого, было невозможно. Слишком чудовищным это представлялось, а потому и невероятным. Значит, не для спасения Земли нужен был Борис Андреевич. Но для чего тогда? Чтобы ускорить ее погибель?
Да. Но если все-таки ловушки нет? Ведь мог же чужой человек (человек?!) проникнуться сочувствием к другим мыслящим существам? Мог? Конечно, мог. Даже должен был. Значит, все, что сказал Илья Ильич, правда? Правда, какой бы невероятной она не казалась?
Окончательно измученный мыслями Борис Андреевич проглотил опиум, прилег на диван и, уже засыпая, твердо решил, что время поговорить и выяснить истину еще представится, пообещал себе быть твердым и спокойным в разговорах и ни в какие, даже самые хитроумные ловушки не попадаться. С тем он и уснул, и снились ему вероломные зеленокожие Обломовы, похожие друг на друга, как близнецы. В распахнутых шлафроках, размахивая ночными колпаками, они носились за Борисом Андреевичем по обсерватории, старались поймать его и запихнуть в телескоп.
Июнь стоял жаркий, но природа обходилась с людьми с деликатностью необычайной: ночами разражались бурные, ослепительные грозы со щедрыми, плодоносными ливнями, и потому утра радовали свежестью, и деревья, и кусты, и каждая травинка к пробуждению дня стояли умытыми и чистыми; на опушках и в березовых рощах красовались толстенькие, крепкие колосовики с потрескавшимися, словно глинистая почва от зноя, шляпками, а на солнечных склонах пригорков и на вырубках краснела земляника, насыщая воздух пьяным своим, упоительным запахом.
В Кудряшове эти дни проходили как никогда весело. Илья Ильич стал, казалось, вовсе своим, сменил корректный костюм на светлые брюки и апаш и по утрам вместе с Борисом Андреевичем, Марьей Андреевной и детьми пятилетними близнецами Костенькой и Наташенькой бегал с сачком за бабочками и играл в мяч. Анна Васильевна изыскивала возможности почаще отрываться от хозяйских дел, чтобы тоже участвовать во всеобщем веселье, и только гувернантка m-lle Nadine, хотя и бегала вместе со всеми по лугу, чувствовала себя несколько шокированной, а, быть может, ее беспокоило, что после такой возни дети вовсе выйдут из повиновения.
После второго завтрака Илья Ильич и Марья Андреевна отправлялись кататься на лодке, и когда они возвращались, затененное широкими полями шляпы нежное лицо Марьи Андреевны полыхало, словно обожженное солнцем, а в черных глазах Ильи Ильича какое-то, правда, краткое время не проглядывалось даже намека на скорбь. Затем Илья Ильич опять уезжал на лодке, но уже не с Марьей Андреевной, а с Борисом Андреевичем; они брали с собой рыболовную снасть, уплывали на островок и рыбачили там долгими часами. Докричаться их к обеду или же к чаю не было никакой возможности: рыбачили они по ту сторону островка, не смотря на уговоры садовника Игнатьича, утверждавшего с полным знанием дела, что по тую сторону водоросель не та, а по ету рыба в пол-воды клюеть. И хотя правда была за Игнатьичем, что со всей очевидностью подтверждалось более чем скудными уловами, которыми даже кошка Катька насытиться не могла, господа не поддавались на уговоры и избранного однажды места так и не сменили. Потому, наверно, рыбалка вскоре и приелась им - ну что за рыбалка без улова? - и Илья Ильич стал дольше кататься на лодке с Марьей Андреевной (которую, случалось, величал теперь и просто Машенькой) или же отправлялся с нею и с детьми (а чаще без них) в лес за земляникою.