— Да нет же, ничего такого не случилось. Она… Ричард знает ее лучше меня… Старуха эта живет где-то там… в Саффолке. По мне, так лучше всего было бы посоветовать ей совсем не возбуждать это дело. Ведь каких денег ей будет стоить вся эта тяжба! Ведь ей… Я думаю, что мы должны посоветовать ей от этого отказаться и не затевать скандала.
— И не затевать скандала! — подхватил Алджернон. — Ах вот оно что, выходит, дело там не в одном только парике?
Риптону было велено продолжать свой рассказ, независимо от того, как она поступила. Злосчастный сочинитель пристально посмотрел на своего беспощадного вожака и выпалил:
— У нее… у нее дочь.
— Были трудные роды! — вскричал Гиппиас. — Ей после этого нужно дать отдохнуть. И я воспользуюсь удобным случаем и растянусь сейчас на диване. Э-эх! Верно ведь говорит Остин: «Общая благодарственная молитва должна предназначаться полному желудку, а отдельная — такому, который хорошо справляется с порученным ему делом; ибо только на этой основе мы становимся годными для временного и способными созерцать вечное». Назидательные, но верные слова. Впрочем, мысль эту дал ему я! Берегите ваши желудки, мальчики! И если вам когда-нибудь доведется прослышать о том, что люди собираются поставить памятник ученому повару или доктору-гастроному, примите участие в сборе денег. Или же скажите такому, пока он жив: «Продолжай свое дело, и ты этим приобретешь почет и уважение»! Ха-ха! Здесь, в гостинице, хороший повар. Он мне подходит больше, чем тот, в Рейнеме. Я уже начинаю жалеть, что не захватил с собою в город мою рукопись, настолько я здесь чувствую себя лучше. Вот ведь какое дело! Я-то был уверен, что желудок мой вообще не будет варить без побудительных средств. А теперь я скорее всего и вовсе перестану их принимать. А что, если нам поехать сегодня вечером в театр, мальчики? Как вы думаете?
— Браво, дядя! — вскричал Ричард.
— Дайте сначала мастеру Томсону довести до конца свой рассказ, — заметил Алджернон. — Я хочу знать, чем все кончилось. У старухи есть парик и есть дочь. Бьюсь об заклад, что кто-нибудь сбежал либо с первым, либо со второй! Налейте себе еще вина, мастер Томсон, и продолжайте!
— Да, кое-кто так и делает, — подхватил его мысль Риптон. — А потом их видят в городе вместе, — нашелся он. — Она… она… я хочу сказать, старуха… застает их вдвоем.
— Она застает его в обществе парика! — воскликнул Алджернон. — Вот это здорово! Тут есть чем заняться судейским.
— И ты еще советуешь ей не возбуждать дела при таких отягчающих обстоятельствах? — заметил Гиппиас; чрево его было умиротворено, в глазах вдруг вспыхнул озорной огонек.
— Речь идет о дочери, — со вздохом произнес Риптон и, поддаваясь их настояниям, заторопился очертя голову: — Ее увозят, она красавица… а он — единственный сын баронета… и для того, чтобы они могли пожениться, требуется особое разрешение. А все дело в том, — тут лицо его просветлело и он заговорил более уверенно, — все дело в том, что свадьбу эту могут признать незаконной, потому что невеста католичка, а он — протестант, и ни тот, ни другая не достигли еще возраста, когда позволено вступать в брак. В этом вся загвоздка.
Стоило ему это сказать, как словно какая-то тяжесть свалилась с его плеч, и он с облегчением вздохнул: все вдруг прояснилось, и изменившееся лицо его вожака, на котором был испуг, немало его удивило.
Старшие продолжали задавать ему всякого рода нелепые вопросы, как вдруг Ричард, опрокинув кресло, вскричал:
— Что за чепуху ты городишь, Рип? Ты все на свете перепутал. Это же совершенно разные истории. Старуха, о которой я тебе говорил, — это тетушка Бейквел, а тяжба завязалась из-за соседа, который отхватил у нее кусок сада, и я сказал, что готов оплатить все расходы, только бы ей землю вернули!
— Понимаю, — покорно согласился Риптон. — А я-то ведь думал совсем о другом. Сад, огород! Ну, какое мне дело до ее капусты!
— Иди-ка сюда, мы с тобой поговорим! — взъярился Ричард. — Минут через пять я вернусь, дядя, — успел он крикнуть, кивнув на ходу обоим.
Риптон последовал за ним. В коридоре они столкнулись с Берри, спешившим вернуться в Рейнем. Ричард сунул ему в руку монету и предупредил, чтобы он не болтал лишнего о том, что видел в Лондоне. Берри почтительно поклонился, и это означало, что он соблюдает должную сдержанность.