Когда молодые люди остались одни, ни тот, ни другой не мог проглотить ни куска.
— Ты заметил, как она переменилась? — прошептал Ричард.
Риптон принялся яростно винить себя за неимоверную глупость. Ричард швырнул нож и вилку на стол:
— А что же мне было делать? Если бы я ничего не сказал, нас бы стали подозревать. Я обязан был что-то сказать. А она ненавидит всякую ложь! Ты сам видишь! Ее это так подкосило. Да простит меня господь!
— Это был просто испуг, Ричард, — сказал Риптон, стараясь казаться спокойным. — Это как раз то, что миссис Берри называет трясучкой. У этих старух для всего есть свои слова. Слыхал, что она сказала? А старухи-то эти знают. Я скажу тебе, что это такое. Вот что, Ричард, все это потому, что друг у тебя такой дурак!
— Она уже жалеет обо всем, — пробормотал Ричард. — Боже ты мой! Она, как видно, начинает меня бояться. — Он опустил голову и закрыл руками лицо.
Риптон отошел к окну и для собственного успокоения яростно повторял:
— Все это потому, что друг у тебя дурак!
Мрачно выглядела улица, жителей которой они перебудили вчера. Солнце оказалось заживо похороненным в туче. Риптон уже больше не видел своего отражения в окне дома напротив. Он вглядывался в жалкие повседневные уличные сцены. От всех его аристократических видений осталось не больше воспоминаний, чем от съеденного им утром завтрака.
Глупым поступком своим он вверг Красавицу в беду, и теперь его терзало раскаяние. Ричард подошел к нему.
— Не болтай всякой ерунды, — сказал он, — никто тебя ни в чем не обвиняет.
— Ну да! Ты чересчур снисходителен ко мне, Ричард, — перебил его удрученный всем случившимся Риптон.
— Вот что, Рип! Я отвезу ее сегодня домой. Да! Если она будет чувствовать себя счастливей вдалеке от меня, то неужели ты думаешь, что я стану насиловать ее волю, Риптон? Я не хочу, чтобы она и слезинку пролила из-за меня. Да лучше я… Сегодня же вечером я отвезу ее домой!
Риптон пробовал возразить, что это будет опрометчивым шагом; как человек с большим житейским опытом, он добавил, что люди начнут говорить…
Ричард никак не мог понять, о чем они начнут говорить, однако сказал:
— А что, если я наведу на ее след того, кто приезжал за нею вчера? Если ни один человек не видел меня здесь, о чем им тогда говорить? О, Рип! Я расстанусь с ней. Жизнь моя все равно разбита навеки! Ну что из того? Пускай они забирают ее! Если бы целый мир взялся за оружие, чтобы вырвать ее из моих рук, я сумел бы защититься от всех полчищ, но когда она начинает плакать… Да, все кончено. Сейчас же его разыщу.
Он принялся заглядывать во все углы, словно ища шляпу. Риптон смотрел на него. Кажется, никогда еще в жизни он не чувствовал себя таким несчастным. И вдруг его осенило:
— Послушай, Ричард, а что, если она не захочет ехать домой?
Наступила минута, когда какому-нибудь сообщнику родителей и опекунов и всего старого мудрого мира, может быть, и удалось бы склонить их к непростительному благоразумию и, щелкнув по носу маленького Купидона, отправить его домой к его беспутной матери. Увы! (здесь в действие снова вступает «Котомка пилигрима»): «Женщины рождены быть соучастницами всего худого». К ним в комнату незамедлительно является хлопотунья миссис Берри, чтобы убрать посуду, и находит обоих рыцарей в шлемах, и, хоть в комнате и темно, замечает, что брови у них нахмурены, и тут же догадывается, что милому ее сердцу богу Гименею угрожают неприятности.
— Боже ты мой! — восклицает она. — И ни один из вас не притронулся к еде! А ненаглядная моя девочка так крепко спит!
— Ах вот как! — вскричал Ричард, и лицо его озарилось улыбкой.
— Как малютка спит! — подтвердила миссис Берри. — Я пошла взглянуть и вижу, она ровно дышит. Горя-то она еще не знает. Это все, поди, от лондонского воздуха она занедужила. Подумайте только, что тут было бы, кабы вы доктора к ней вызвали. Только все равно ни за что бы я не позволила ей глотать их зелья. И все тут!
Риптон пристально посмотрел на своего вожака и увидел, что тот с необычной осторожностью снял шляпу, и, продолжая слушать миссис Берри, заглянул в нее, и вытащил оттуда маленькую перчатку, неведомо как там оказавшуюся.
— Оставь меня у себя, оставь, раз уж ты меня нашел, — пропищала маленькая перчатка и развеселила нашего влюбленного.
— Как вы думаете, миссис Берри, когда она проснется? — спросил он.
— Что вы! Что вы! Не надо ее сейчас тревожить, — зашептала добросердечная хлопотунья. — Помилуй бог! Дайте ей отоспаться. А вы, молодые люди, послушали бы меня да пошли бы прогуляться, глядишь — и проголодаетесь, положено же ведь человеку есть! Это его святая обязанность, какое бы у него на душе ни было горе! Я вам это говорю, а не какая-нибудь мокрая курица. Кстати, курицу-то я вам к вашему возвращению поджарю. Уж будьте спокойны, я ведь повариха искусная! Ричард пожал ей обе руки.