Дело в том, что мечта о таком путешествии была для Адриена тем, чем бывает обычно для молодых людей любовь женщины. Мечта замещала это безумство. Это было как бы его романтикой, тем кипучим предвкушением радости, которое в юные годы строит нам воздушные замки, а по мере того как мы становимся старше и тяжелеем, помогает нам пристраститься к некоему коньку, а тот, хоть и бывает порою строптив, все же более надежным и мерным шагом везет нас к могиле. Адриену ни разу не привелось путешествовать. Он знал, что его собственная романтика оказалась приземленной, ему это причиняло муки, избежать которых можно было только с помощью талисмана, находящегося во владении его патрона. Да и сами Альпы потеряли бы для него все свое величие, если бы на подступах к ним не оказалось подобострастной фигуры хозяина пансиона; Адриену надо было удобно улечься на пышных подушках Маммоны, дабы должным образом рассуждать о нравах древних. Погоня за наслаждением, ради которого приходилось бы лишать себя привычных удобств, наподобие того как влюбленные безумцы селятся в какой-нибудь хижине и питаются коркой хлеба, в глазах Адриена была жалким нищенством. Пусть же предмет его любви будет окружен всем тем блеском и великолепием, какими отмечена возвышенность его собственных чувств, а если нет, то пусть его лучше вовсе не будет. Таким образом, мудрый юноша долго вынашивал в себе бесплодную страсть, но таково было величие его натуры, что в тот момент, когда желания его, казалось, были близки к исполнению, он смог всего лишь с легким налетом сплина взирать на то, как роскошнейшие изделия парижской кухни и римские древности рушились, превращаясь в сплошную насмешку. Разумеется, даже из числа философов только очень немногие могли бы минуту спустя без всякого сожаления предаваться утехам более низменным.
Первая порция торта досталась Гиппиасу.
Он сидел в гостинице у окна и читал. Завтрак свой он в этот день одолел с большим успехом, чем то обычно бывало, и не так робел, думая о предстоявшем ему в доме Фори обеде.
— Ну вот, как я рад, что ты пришел, Адриен, — вскричал он, выпрямляясь и выпячивая грудь. — А то я уже боялся, не пришлось бы мне туда ехать. Это очень мило с твоей стороны. Мы пройдем с тобой парком. Очень ведь опасно ходить по этим улицам одному. Как я замечаю, под ногами там всюду апельсиновые корки, конца им нет и, должно быть, не будет, пока городские власти не запретят их бросать. Честное слово, я вчера на Пиккадилли среди бела дня поскользнулся на апельсиновой корке и думал, что упаду. Просто чудо, что я уцелел.
— Надеюсь, у вас сегодня неплохой аппетит? — спросил Адриен.
— Да вот, наверное, погуляю немного и наберусь его, — пропищал Гиппиас. — Да. По-моему, я и сейчас уже проголодался.
— Очень рад это слышать, — сказал Адриен и принялся распаковывать лежавший у него на коленях сверток. — Как бы вы определили, что такое безрассудство? — начал допытываться он.
— Гм! — Гиппиас призадумался: ему всегда льстило, что его считают мудрецом, задавая ему подобные вопросы. — Думается мне, что это скольжение.
— Вы очень верно это определили. Иными словами — апельсиновая корка; стоит только ступить на нее, как и жизнь твоя, и все твое тело подвергаются опасности, и спастись можно только чудом. Вы должны дать это в «Котомку пилигрима». Ну, а памятник безрассудству — это что такое?
Гиппиас снова задумался.
— Все люди, сидящие друг на друге, — усмехнулся он мрачности приведенного им примера.
— Ну и отлично, — одобрительно воскликнул Адриен, — или за отсутствием этого какой-либо другой символ; вот, например, нечто такое, кусок чего я вам принес. — Адриен положил кусок торта на стол. — Вот вам сей памятник в миниатюре… Что вы на это скажете?