И все же, даже в минуты успокоения, деятельная натура миссис Дорайи не позволяла ей отказаться от однажды задуманного. Пусть все это были соломинки, но чем более хрупкими они были, тем упорнее она цеплялась за них.
Она поднялась с кресла и вышла из комнаты, велев Адриену следовать за собой.
— Адриен, — сказала она, оборачиваясь к нему, — ты упомянул про дом, где этот ужасный торт… где Ричард был сегодня утром. Я хочу, чтобы ты сейчас же отвез меня к этой женщине.
В намерения мудрого юноши вовсе не входило оказывать подобного рода услуги. Он надеялся, что поспеет еще вечером в театр к последнему акту оперы, вволю насладившись комедией, которая разыгралась в жизни.
— Любезная тетушка, — начал было он.
— Закажи сию же минуту кеб и возьми шляпу, — распорядилась миссис Дорайя.
Ему ничего не оставалось, как повиноваться. Он окончательно уверовал в изречение «Пилигрима», что женщины — существа практичные, и сейчас вот, возвращаясь мысленно к себе самому, он пришел к выводу, что родственные связи с юным безумцем могут обернуться для него разного рода неприятностями. Вместе с тем миссис Дорайя в известной степени за все его вознаградила.
Что, собственно, она собиралась делать, эта практичная дама как следует не знала сама; однако присущая ей энергия решительно искала случая так или иначе себя применить, а инстинкт подсказывал ей, кто та обидчица, на которую она могла бы обрушить свой гнев. Ей непременно нужно было на кого-то сердиться, кого-то поносить. Обрушить эту хулу на брата она не смела: она, напротив, готовилась его утешать. Адриен был сам заражен свойственным Системе лицемерием — она это знала, и, начав обсуждать с ней случившееся, он увлек бы ее за собой в весьма щекотливые, хоть и в высокой степени философические рассуждения. И вот она направилась к Бесси Берри, просто для того чтобы узнать, куда умчался ее племянник.
Когда женщина мягкосердечная, да притом еще чувствующая за собою вину, сталкивается с женщиной сильной, она обычно сразу же сдается, а та становится беспощадна. Заимодавец Бесси Берри явился к ней в этот вечер в женском обличье. И это делало его еще страшнее. До той поры он являлся ей в образе мужчины, ибо воображение ее наделило бесплотный дух мужскими атрибутами и он проявлял свойственную мужчинам чувствительность к женским слезам, которые в конце концов неизменно его смиряли. А в образе женщины заимодавец был поистине ужасен. И все равно, не явись он в столь поздний час, Бесси Берри скорее бы умерла, нежели чистосердечно призналась, что питомцы ее поспешили уехать, чтобы найти себе приют на острове Уайт. Уехали они давно, теперь их настичь было уже невозможно, им ничто не грозило; поэтому она рассказала о них все, что знала. Она рассказала больше, чем позволяло благоразумие. Упомянула она и о том, что когда-то служила у них в семье, и даже о том, какую скудную пенсию теперь получает. Боже мой, зачем она упомянула пенсию! Явившаяся к ней заимодавица отнюдь не ожидала, что ей что-то заплатят, — она явилась так, как имеют обыкновение являться при таких обстоятельствах кредиторы: с единственной целью вымотать ее, довести до изнеможения. Миссис Дорайя сразу же ухватилась за слово «пенсия».
— Ну, с нею, как вы понимаете, покончено, — сказала она самым невозмутимым тоном, и Берри не стала вымаливать у нее кусок хлеба. Она только попросила чуточку снисходительности к ее чувствам.
Искренним почитателям женского пола лучше было бы вовсе не видеть этой сцены. Само собой разумеется, Адриену было очень неприятно оказаться ее вынужденным свидетелем. Миссис Дорайя не проявила ни тени великодушия. Может быть, «Пилигрим» и не прав, утверждая, что женщину нельзя цивилизовать; но наряду с этим нельзя не признать, что в методах ведения войны они действуют как варвары и в поступках их есть нечто первобытное, нечто от диких кошек. Несчастная Берри легла спать совершенно уничтоженной и терзалась угрызениями совести до утра.
По окончании разыгравшейся между обеими женщинами сцены Адриен отвез миссис Дорайю домой. По-видимому, за время их отсутствия торт пощипали мыши. Гости — и дамы и господа — свалили все на ненасытных мышей, которые якобы наелись до отвала и попрятались в норы.