Как же нам удостовериться, вершим мы или нет судьбы тех, кого любим, причастны ли мы к их истокам?
Отец Ричарда сидел теперь у истоков, откуда брало начало будущее его сына, и дьявол шепнул ему:
— Главное — не волнуйся; ничего не предпринимай; решительно ничего; ты должен выглядеть бодрым, дабы люди могли видеть твое явное превосходство над существом, которое тебя обмануло. Ибо уязвлен ты не самою свадьбой, а учиненным над тобою бесстыдным обманом.
— Что делать! — ответил баронет. — Действительно никакой не свадьбой, а именно бесстыдным обманом; это он губителен и тлетворен; это он сокрушил все мои заветные надежды, все взлелеянные в сердце замыслы! Нет, не свадьба, а постыдный обман! — И, скомкав письмо сына, он кинул его в огонь.
Так как же нам распознать темного главу манихеян, если он нашептывает нам на ухо наши же собственные мысли? А тот продолжал шептать:
— А что твоя Система! Если ты хочешь явить миру свою стойкость, найди в себе мужество от нее отказаться; расстанься с этим замыслом, осуществить который тебе не дано, сумей увидеть ее такою, какова она в действительности — мертвой, чересчур высокой для человека.
— Что делать! — пробормотал баронет. — Каждому, кто задумал спасти человечество, уготована гибель на кресте!
Всеми мыслями своими он потворствовал дьяволу.
Он тут же взял фонарь, накинул свой старый плащ, надел шляпу и пошел взглянуть на Риптона. Этот дошедший до полного изнеможения гуляка, этот живущий без руля и без ветрил юноша спал мертвым сном. Голову он обмотал платком, и разинутый рот, и храпящий нос, который торчал кверху, придавали ему до крайности жалкий вид. Баронету вспомнилось, сколько раз он сравнивал этого мальчика со своим, таким умным, способным, подающим такие надежды! А по сути дела, чем же они отличались друг от друга?
— Одна только позолота! — ответил его собеседник.
— Да, — согласился он. — Должен сказать, что этот ни разу не прибегал к продуманным козням, для того чтобы обмануть отца; его страстей никто не пресекал, и душа у него в итоге не такая испорченная, как у того.
При свете фонаря Риптон со своим провалившимся подбородком и сопевшим носом в большей степени был человеком, и притом человеком честным, какое бы отвращение ни вызывал теперь его вид.
— Боюсь, что без госпожи Случайности нам при всем желании не обойтись! — прошептал его наставник.
— Неужели заложенное в нас злое начало надо чем-то питать, дабы оно окончательно нас не разъело? — вскричал сэр Остин. — И неужели никакой ангел не придет нам помочь, пока все это не будет исчерпано? И неужели весь искус заключается в том, чтобы не поддаться его губительному действию и остаться чистым.
— Мир устроен по-своему мудро, — произнес все тот же вкрадчивый голос.
— Невзирая на то, что он глядит на себя сквозь бутылку портвейна? — спросил баронет, вспомнив поверенного своего Томсона.
— Мудрец не стремится быть чересчур мудрым, — разъяснил голос.
— И опьяняется обилием жизненных благ!
— Человеческая натура слаба.
— И с госпожой Случайностью нельзя не считаться, и грехи молодости неизбежны?
— Это всегда было так.
— И всегда будет?
— Боюсь, что да! Невзирая на все твои благородные усилия.
— Так куда же все это приведет? И чем завершится?
Ответом ему был смех Ричарда, зловещими раскатами огласивший просторы Лоуер-Холлза.
Диалог этих звучавших под черепною коробкою голосов закончился тем, что баронет снова спросил, отличаются ли сколько-нибудь заметным образом друг от друга средоточие всех его надежд и этот пьяный дылда, и услышал в ответ, что это существа совсем разные по духу. Услыхав это, он отступил.