Бороться с искусителем сэр Остин не стал. Он сразу же пригрел его у себя на груди, как будто уже вполне для этого созрел, и, прислушиваясь к его ответам, приготовился покорно исполнять его волю. Оттого что он страдал и решил переносить свое страдание безропотно, не разделяя его ни с кем, ему стало казаться, что душа его в этих муках обретает истинное величие. Он восстал против всего мира. И весь мир его победил. Что же ему теперь делать? Запереть сердце на замок, а на лицо надеть маску; вот и все. Ему подумалось, что опережающие ход вещей люди столь же бесполезны для человечества, как и плетущиеся в хвосте. Откуда же нам знать, что кто-то движется позади или что кто-то пошел по проложенной нами дороге. Все, что мы завоевали для других, неминуемо гибнет, а мы остаемся лежать там, куда нас низвергли.
Вот так изощренный ум и чувствительное сердце этого не способного преодолеть свою ограниченность человека решили приукрасить отступление и оправдать совершенные им промахи; он принялся уничтожать все то, что создал своими руками. Он вполне мог бы повторить сейчас некогда им же сказанные слова, что бывают часы, когда чистейшее существо начинает хитрить, как лиса. В постигшем его, и только его одного, горе он без колебаний возвел хулу на все человечество в целом, обвинил его так же, как в ту пору, когда на его долю выпало то, что он называл своим испытанием. Как он все это тогда перенес? Он надел маску и скрыл под нею свое лицо. И, готовя испытание для своего сына, он прибег сейчас к тому же. Он отнюдь не настаивал, что именно так должен вести себя человек в беде, а ведь об этом он мог говорить убежденно и горячо. Поступая так, он был движим неким инстинктом, а устоять и не поддаться инстинкту в критические минуты дано только натурам незаурядным.
К тому же надеть маску ему было тягостно; более тягостно, чем тогда, когда у него все еще оставалась возможность кому-то приоткрыть свое сердце; и его всегда поддерживало спартанское уменье переносить страдание, ничего при этом не предпринимая.
— Не делай ничего, — сказал дьявол, которого он пригрел; в данном случае сказанное означало: «Вбери меня в себя и не извергай». До чего же великолепна и целительна в людях вспышка гнева, когда она удерживает их от кровопролития. И может ли избавиться от этого гнева тот, кто в себе его затаит? Сэру Остину было не легче переварить этот гнев, чем несчастному Гиппиасу утенка. Вместо того чтобы потухнуть, ярость его еще больше разгорелась. То, что сидящий в нем зверь сейчас не рычал, не означало еще, что он стал менее опасен, и хоть он и решил ничего не предпринимать, дьявол в нем втайне продолжал свое дело.
Сидя у истоков судьбы Ричарда в безмолвии своей библиотеки, баронет слышал, как пощелкивают затухающие в золе угольки и как гудит тишина, когда чудится, что полуночные парки усердно прядут свои нити. Мягкий свет лампы падал на бюст Четема.
На рассвете послышался легкий стук в дверь. Леди Блендиш скользнула в комнату. Она стремительно подошла к нему и взяла его за обе руки.
— Друг мой, — проговорила она, со слезами на глазах, вся дрожа, — я боялась, что не застану вас здесь. Я так и не уснула. А как вы?
— Все в порядке, Эммелина, все в порядке! — ответил он, силясь сдвинуть брови, чтобы маска была на месте.
Ему хотелось, чтобы пришел Адриен. Ему был сейчас до крайности нужен именно он. Баронет знал, что мудрый юноша безошибочно угадает, как ему надо себя вести с ним, и он в душе признавался себе в собственной слабости, требовавшей, чтобы люди вели себя с ним теперь именно так, а не иначе. К тому же Адриен — он в этом не сомневался — принял бы его целиком таким, каким он хотел казаться, и не стал бы терзать его, пытаясь отомкнуть его запертое сердце, в то время как женщина — он этого боялся — стала бы себя вести слишком по-женски, и расплакалась бы, и разразилась мольбами; словом, случилось бы все то, что он больше всего ненавидел. Вот почему он принялся постукивать ногою об пол и, отвечая леди Блендиш, что все в порядке, приветлив с нею не был.
Она села рядом, продолжая крепко сжимать его руку и нежно удерживая другую.
— О, друг мой! Можно мне положиться на вас? Можно вам что-то сказать? — Она пододвинулась к нему еще ближе. — Вы же меня знаете. Я не хочу ничего иного, кроме как быть вашим другом. Я всей душой разделяю ваше горе, так неужели я не заслужила вашего доверия? Кто больше меня пролил слез над вашими большими и страшными несчастьями? Я бы не пришла к вам сейчас, но я твердо верю, что разделенное горе снимает с души тяжесть, и именно теперь вы можете ощутить женскую помощь и почувствовать, чем женщина могла бы для вас стать…