— Можете быть уверены, Эммелина, — торжественно сказал он, — что я вам признателен за ваши намерения.
— Нет, нет! Не за намерения! И не надо меня благодарить. Подумайте о нем… подумайте о вашем милом мальчике… О нашем Ричарде, как мы его называем. О, не думайте только, что с моей стороны это нелепое суеверие, но сегодня меня одолела тревога, и я никак не могла от нее отделаться, пока наконец не встала и не пришла к вам… Прежде всего, скажите мне, что вы его простили.
— У отца не может быть дурных чувств к сыну, Эммелина.
— Вы всем сердцем простили его?
— Сердце мое приняло все, что он ему принес.
— И вы окончательно его простили?
— Жалоб вы от меня никаких не услышите. Последовало унылое молчание. Леди Блендиш задумчиво на него посмотрела и со вздохом сказала:
— Да, я знаю, какое у вас благородное сердце и как вы не похожи на всех остальных!
Он высвободил из ее ослабевшей руки свою.
— Вам следовало бы лечь, Эммелина.
— Мне все равно не уснуть.
— Идите, мы поговорим в другой раз.
— Нет, это надо сделать сейчас же. Вы помогли мне, когда я силилась вырваться к другой жизни, и мне думается, что, как я ни слаба, я могу вам теперь помочь. Сегодня ночью мне пришло в голову, что если вы не помолитесь за него и не благословите его… все кончится плохо. Друг мой, исполнили вы это или нет?
Он был уязвлен и обижен, и ему едва удавалось скрыть свои чувства, невзирая на маску.
— Вы это исполнили, Остин?
— Что и говорить, вы придумали новый способ приобщать отцов к безрассудству их сыновей, Эммелина!
— Нет, дело совсем не в этом. Но вы помолитесь за своего мальчика, вы благословите его прежде, чем рассветет?
Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы спокойно произнести:
— Итак, я должен все это сделать, иначе все окончится плохо? А как же еще это может окончиться? Разве я могу спасти его от того, что он посеял? Подумайте, Эммелина, о том, что вы сказали. Он содеял тот же грех, что и его кузен. Вы увидите, чем все это кончится…
— О, тут все другое! Эта молодая особа совсем не из тех, не из того круга, с которым связал свою жизнь несчастный Остин Вентворт. Право же, это совсем другое. А что до него, то будьте справедливы и признайте, что он поступил благородно. Я думала, вы это оценили. Эта девушка очень красива, в ней налицо признаки хорошего воспитания, она… право же, думается, что, будь ее положение другим, вы бы не смотрели на нее так неблагосклонно.
— Что же, может быть, она чересчур хороша для моего сына! — в словах баронета слышалась беспредельная горечь.
— Никакая женщина не может быть чересчур хороша для Ричарда, и вы это знаете.
— Давайте не будем больше о ней говорить.
— Хорошо, я буду говорить только о нем. Встреча их была роковою случайностью. Мы думали, что любовь его к ней угасла, и так думал он сам до тех пор, пока не увидел ее опять. Они встретились, он подумал, что мы что-то против них замышляем, подумал, что может навеки ее потерять, и в порыве безрассудства он это сделал…
— Моя Эммелина отлично умеет оправдывать тайные браки.
— Ах, пожалуйста, без шуток, друг мой. Послушайте, неужели вы в самом деле хотели бы, чтобы он поступил так, как на его месте обычно поступают молодые люди с девушками низкого происхождения?
Сэру Остину вопрос этот не понравился. Очень уж жестоко из него всё начинали выпытывать.
— По-вашему, — сказал он, — отцы должны сидеть сложа руки и соглашаться либо на такие позорные браки, либо на то, чтобы подобным особам губили жизнь.
— Я не это хочу сказать, — вскричала леди Блендиш, напряженно думая о том, что именно она хочет сказать и как это выразить. — Я хочу сказать, что он… что он ее полюбил. Разве в его годы это не безрассудство? Но главное, что я хочу сказать, это… не наказывайте его. Нет, вы не отнимете у меня вашу руку. Подумайте о его гордости, его впечатлительности, его неуемном буйном нраве — буйном, когда с ним поступают несправедливо; подумайте, какую силу ему придает любовь; подумайте об этом, друг мой, не забудьте о том, как он вас любит.
Сэр Остин улыбнулся восхитительной, исполненной жалости улыбкой.
— Просить, чтобы я избавил его, или кого бы то ни было, от последствий совершенных поступков, Эммелина, — это означает просить большего, чем позволяет существующий порядок вещей. В нашем мире такого никогда не случается. Я не могу это сделать. Последствия — это то, что естественно вытекает из наших поступков. Дитя мое, в вас говорит чувство, а это ведь не что иное, как проявляющееся во всем безумие нашего времени — это призрачный туман, искажающий все очертания жизни, которой мы все живем. Вы просите меня перенести его в золотой век, независимо от того, как он себя поведет. Все, что можно было сделать для того, чтобы он шел путем добродетели и истины, я в свое время сделал. Он стал мужчиной и, как подобает мужчине, должен пожать то, что посеял.