Смущенная собеседница его вздохнула. Вид у него был такой непреклонный; говорил он с такой уверенностью, что можно было подумать, что мудрость для него важнее, чем любовь к сыну. И вместе с тем сына он любил. Не сомневаясь в том, что за всеми его высокими словами стоит эта любовь, она все еще благоговела перед ним, притом что была озадачена и понимала, что он уклоняется от прямого ответа.
— Я прошу вас только об одном, — сказала она, — откройте ему ваше сердце.
Он молчал.
— Хоть вы и называете его мужчиной, он навсегда будет дитя вашей Системы, друг мой.
— Вы собираетесь утешать меня, Эммелина, перспективой того, что, губя себя, он тем самым щадит всех молодых женщин. Разумеется, это кое-что значит!
Она начала пристально вглядываться в маску. Маска оказалась непроницаемой. Он мог встретиться с нею глазами, ответить на пожатье ее руки и улыбнуться, и все равно не выказать своих чувств. И он не видел и тени лицемерия в том, что пытался поддерживать созданный ее воображением высокий образ, прикрывая философскими рассуждениями свою оскорбленную отцовскую любовь. Он не понимал того, что перед ним настоящий ангел: ангел слепой и слабый, но тот, которого ему послала судьба.
— Вы простили меня за то, что я пришла сюда к вам? — наконец спросила она.
— Право же, я могу прочесть все намерения моей Эммелины.
— Они очень малого стоят. Я чувствую, какая я слабая. Я не в состоянии выразить и половины всех моих мыслей. О, если бы я только могла!
— Вы очень хорошо говорите, Эммелина.
— Во всяком случае, вы меня простили?
— Ну, разумеется.
— И прежде чем я уйду от вас, дорогой друг, вы простите меня и за другое?.. Могу я попросить вас об этом? Вы благословите его?
Он снова замолчал.
— Помолитесь за него, Остин! Помолитесь за него, прежде чем рассвело.
Она соскользнула к его ногам и прижала его руку к груди.
Баронет был поражен. Из страха перед излияниями нежности, которые должны были его разжалобить, он отодвинул кресло, и встал, и отошел к окну.
— Уже рассвело! — воскликнул он с напускною веселостью, распахивая ставни и глядя на озаренную утренними лучами лужайку.
Леди Блендиш, стоя на коленях, утерла набежавшие слезы, после чего подошла к нему и молча принялась смотреть на запад, где над Ричардом сияла ущербная луна. У нее создалось впечатление, что ей не удалось растрогать сердце баронета оттого, что она преждевременно и чересчур настойчиво стала этого добиваться, и она обвиняла себя больше, нежели его. Все это время она вела себя с ним, как с человеком необыкновенным, теперь же она была вынуждена признать, что чувства его, по сути дела, мало чем отличаются от чувств обыкновенных людей, каким бы спокойным ни выглядело его лицо и какой бы умиротворенной ни казалась его мудрость. С этой минуты она начала относиться к нему критически и принялась изучать своего кумира — занятие отнюдь не безопасное для кумиров. Теперь, когда она как будто перестала говорить о том, что было для него мучительно, он наклонился к ней и, как человек, который хочет загладить совершенную им грубость, прошептал:
— Хорошая женщина — это, в конечном итоге, величайшее благословение господне! Моя Эммелина достойно выдержала эту бессонную ночь. Она не посрамит и наступающего дня. — И он посмотрел на нее ласково и нежно.
— Я могла бы выдержать еще много, много таких ночей, — ответила она, глядя ему в глаза, — и вы бы заметили, что я стала бы выглядеть все лучше и лучше, если бы только… — но у нее не хватило присутствия духа, чтобы все договорить до конца.
Может быть, ему требовалась безмолвная форма утешения; может быть, красота и кротость темноглазой леди растрогали его; во всяком случае, их платонические отношения продвинулись чуть дальше: он положил руку ей на плечо. Она ощутила прикосновение этой руки и стала говорить о том, что уже утро.
Стоя так рядом, они вдруг услышали за спиною что-то вроде стона и, обернувшись, увидали направленные на них глаза Динозавра. Леди Блендиш улыбнулась, однако баронет не мог скрыть замешательства. В силу какого-то рокового стечения обстоятельств ни один шаг их невинной любви не обходился без непрошенного свидетеля.