На это Адриен ответил два дня спустя, — эти два дня понадобились ему для того, чтобы обдумать совет леди Блендиш.
«Дело в том, что одна половина отказывается ехать без другой. Проклятый вопрос пола становится для нас непреодолимой помехой».
Леди Блендиш была в отчаяньи. У нее не было окончательной уверенности в том, что баронет захочет увидеть сына; маска, с которою он не расставался, сбивала их всех с толку; однако ей казалось, что сэр Остин раздражен тем, что его провинившийся сын теперь, когда ему предоставлена возможность приехать и помириться с отцом, откладывает этот свой приезд на долгие дни и недели. Даже то немногое, что ей удавалось разглядеть сквозь непроницаемую маску, убеждало ее, что надеяться на то, что баронет примет теперь юную чету, уже не приходится; она пришла к убеждению, что невозмутимость его притворна; однако проникнуть глубже ей не удавалось, в противном случае она, вероятно, испугалась бы и спросила себя, уж не женское ли перед нею сердце?
Наконец она написала Ричарду сама: «Приезжай немедленно, и приезжай один», — говорилось в ее письме.
И тогда Ричард неожиданно изменил свое решение и сдался.
— Мой отец не такой, каким я его себе представлял! — с горечью воскликнул он, и Люси почувствовала, что обращенный на нее взгляд его говорит: «И ты тоже совсем не такая, как я думал».
Несчастная ничего не могла ему на это ответить и, только крепко прижавшись к его груди, не смыкая глаз, промолилась всю ночь.
ГЛАВА XXXV
Замужество Клары
Три недели спустя после того, как Ричард приехал в город, его кузина Клара вышла замуж с благословения своей энергичной матери и при общем одобрении всех родных — за человека, которого очень быстро для нее подыскали. Жених ее, хоть он и был вдвое старше невесты, нимало не задумывался над тем, что долгие годы предстоящей им супружеской жизни будут омрачены его уже приближавшейся старостью. Стараниями портного и парикмахера он был омоложен и не так уж плохо выглядел перед алтарем; никто бы не сказал, что это старый поклонник матери невесты, как никто, разумеется, не знал, что он совсем недавно делал предложение самой миссис Дорайе, когда о дочери ее вопроса вообще не возникало. Все эти обстоятельства держались втайне; неопределенная, без возраста, наружность мистера Тодхантера тайн этих никому не выдала. Может статься, он и в самом деле охотнее бы женился на матери. Это был человек состоятельный, из хорошей семьи, достаточно хорошо воспитанный, и в ту пору, когда миссис Дорайя в первый раз ему отказала, его считали попросту олухом, — суждение, которое нередко высказывается по адресу людей богатых, когда они молоды; когда же с течением лет он не только не растратил принадлежавших ему денег, а, напротив, их приумножил, и не стал добиваться избрания в парламент, и весьма мудро еще от чего-то отказался, мнение света, как водится, в корне изменилось, и Джона Тодхантера стали считать практичным, здравомыслящим человеком — разве что лишенным блеска; блестящим-то уж его никак нельзя было назвать. В самом деле, он не обладал даром красноречия и хорошо еще, что во время свадебной церемонии ему не пришлось произносить никаких импровизированных речей.
У миссис Дорайи были свои причины торопиться со свадьбой. Ей казалось, что она нашла ключ к странной апатичной натуре дочери; не то чтобы Клара сама ей в чем-то призналась, но были признаки, которые никогда не укроются от матери, если только она сознательно не закрывает на все глаза. С тоской и тревогой она увидела, что Клара упала в ту яму, которую она, ее мать, так старательно для нее рыла. Напрасно молила она баронета расторгнуть позорный и, как она уверяла, незаконный брак, в который вступил его сын. Сэр Остин не перестал даже выплачивать миссис Берри то небольшое пособие, которое она все эти годы от него получала.
— Сделайте по крайней мере хоть это, Остин, — жалостно умоляла она. — Вы покажете этим, как вы относитесь к ужасному поступку, который эта женщина совершила!
Баронет отказался приносить какие бы то ни было жертвы, чтобы ее утешить. Тогда миссис Дорайя высказала ему все, что думает, а когда выведенной из себя темпераментной даме приходится в конце концов высказать все, что скопилось у нее на душе и что ей стоило такого труда скрывать, то она никогда не останавливается на полпути. Особенно не вдаваясь в подробный анализ, она осудила и Систему, и его самого. Она дала ему понять, что в свете над ним смеются; и он услышал это из ее уст как раз в ту пору, когда маска еще недостаточно плотно облегала его лицо и нервное возбуждение легко могло ее сдвинуть.