Пропела она, тряся головой и притоптывая каблуками.
— И вид же у меня, наверное. Надо пойти и привести себя в порядок.
— Нет, не надо ничего менять. Мне нравится, когда вы такая. — Он поглядел на нее, дивясь ей и восхищаясь. — Мне никак не представить себе, что все это вы — даже когда вы смеетесь.
— Ричард, — она сделалась серьезной, — вы собирались поговорить со мной о моих родителях.
— Какой вы сейчас выглядели неистовой и страшной, Белла!
— Ричард, отец мой очень уважаемый человек.
— Белла, ваш образ будет теперь являться мне как привидение.
— Моя мать умерла, когда я была совсем маленькой, Ричард.
— Не убирайте волосы наверх, Белла.
— Я была единственным ребенком!
Она сокрушенно покачала головой, глядя на искрившийся в камине огонь.
— Ах, да! Расскажите о вашем отце, Белла. Расскажите о нем.
— Так что же, я буду являться вам, и подходить к вашей постели, и восклицать: «Час пробил»?
— Милая Белла! Если вы скажете мне, где он живет, я к нему поеду. Он примет вас. Он не откажет — он вас простит.
— Если я начну являться вам по ночам, то вы не сможете забыть меня, Ричард.
— Давайте, я поеду к вашему отцу, Белла… давайте, я поеду к нему завтра же. Отдаю вам все мое время. Больше я ничего не могу вам отдать. Белла! Белла! Дайте мне вас спасти.
— Выходит, я больше всего вам нравлюсь растрепой, негодник вы этакий! Ха-ха! — Она кинулась в сторону, и волосы ее снова разметались; проскользив по комнате, она бросилась на диван.
Голова у него закружилась: он был околдован.
— Давайте будем говорить о самых обыкновенных вещах, Дик, — донесся ее голос с дивана. — Это ведь наш с вами последний вечер. Последний? Ух! Есть от чего расчувствоваться. Как там ваш мистер Рипсон, Пипсон, Нипсон?.. Пусть это не очень лестно для него, только я неспособна запоминать подобные имена. Отчего это у вас такие друзья? Никакого благородства. Скажете, он от этого не хуже? Для меня, например, он уж очень ничтожен. Что же вы сели так далеко? Сейчас же идите сюда. Ну вот, я сяду и буду сидеть как положено, и вам здесь хватит места. Говорите, Дик!
Он размышлял о том, что глаза у нее карие. Стоило ей захотеть, и в них загорался надменный огонек, а в иные мгновенья вкруг них разливалась истома. Щеки ее горели от возбуждения. Он был юношей, а она — чаровницей. Он — героем; она — принявшим образ женщины блуждающим огоньком.
Глаза ее сделались томными, щеки порозовели.
— Вы еще не уходите от меня, Ричард? Вы еще останетесь?
У него и в мыслях не было от нее уходить.
— Это ведь наш последний вечер… боюсь, что даже наш последний час в этом мире, а я не хочу встречаться с вами в другом; бедному Дику пришлось бы спускаться в одно очень, очень неудобное место, чтобы меня проведать.
Он схватил ее за руку.
— Вот как! Так он придет и туда! Ничего не поделать: говорят, я красива.
— Вы очаровательны, Белла. Она выпила за него.
— Хорошо, допустим. Князь тьмы любит очаровательных женщин, так, во всяком случае, говорят. У этого господина есть вкус! Вы ведь пока еще не знаете всех моих совершенств, Ричард.
— Сейчас меня ничто уже не поразит, Белла.
— В таком случае, слушайте и дивитесь. — Полились звонкие рулады. — Как, по-вашему, он не сделает меня там примадонной? Никогда не поверю, чтобы они там обходились без пения. Да и сам воздух там будет благотворно влиять на голос. Понимаете, нет же ни малейшей сырости. Вы ведь видели рояль, почему же вы не попросили меня вам спеть? Я могу петь по-итальянски. У меня был учитель-итальянец… он волочился за мной. Я прощала его, оттого что все это бывало в часы, когда мы занимались музыкой. Музыканты ведь не могут без этого обойтись, бедняги!
Она подошла к роялю, взяла несколько аккордов и запела:
— Это потому, что я такая распутница. Никаких других причин нет. Нет! Ненавижу я чувствительные песни. Ни за что не стану их петь. Та-тидди-тидди-тидди-ди… та-та! До чего же смешны были все эти женщины, когда мы возвращались из Ричмонда!
— Гм! Не очень-то мне это нравится. Там-та-там-там… Эх! Я не хочу бахвалиться, Дик, а осрамиться мне тоже не хочется, потому я и не буду это петь.