В то время, когда приятный остров на юго-западе привлекает к себе разве что инвалидов и отшельников, любителей ветров и дождей, могущественный аристократ лорд Маунтфокон все еще продолжал оставаться там к неудовольствию своих друзей и постоянно находившегося при нем приживальщика.
«Маунт опять в кого-то втюрился», — говорили они между собой. «Черт бы побрал этих баб!» — естественно следовало за этим. Неужели вы и сами не видите, как стыдно должно быть женщинам разжигать страсти столь легко воспламеняющегося субъекта! Все понимали, что Купидон натянул лук, выпустил стрелу и в пятидесятый раз пронзил ею сердце пэра Англии; однако сколь красноречиво сей пэр ни клялся, что на этот раз чувство его совсем не похоже на все, что бывало раньше, никто этому не придавал значения. Ведь и раньше людям несчетное число раз доводилось слышать от него подобные клятвы. Человеку этому было что сказать, но связно выразить он ничего не умел; как ни был он общителен, он был начисто лишен дара слова. В прежнее время свои высокие чувства он изъяснял громыхающими клятвами. Теперь, однако, все изменилось: сколько ни было в его чувстве силы, оно не прибегало к божбе, и поэтому наш бедный лорд поистине провидчески ощущал, что здесь имеет место нечто совсем иное. Какое это впечатляющее зрелище — грузный мужчина, корчащийся в невыразимых муках, подпавший под чью-то власть, с которой ему не справиться и которую он не в силах понять, и уж во всяком случае объяснить с помощью внятных слов. Сначала наш лорд пытался утвердиться в своем глубоком презрении к женщинам. Купидон дал ему волю. И вот, после того как он все накопившееся в нем зло исчерпал, — прелестное личико врезалось ему в душу и победоносно в нем воссияло; и вот тогда, захваченный гарпуном, кит всплыл на поверхность и после нескольких конвульсий бессильно растянулся во всю свою длину. Милорд влюбился в юную жену Ричарда. Доказательством этой влюбленности было то, что он жил вдали от света ради нее. Для нее, если бы она могла это видеть, еще одним убедительным доказательством его беззаветной преданности была его постоянная готовность сделать все для того, чтобы ей было хорошо. То удивительное обстоятельство, что, находясь возле нее, он становился спокойным и сдержанным, в то время как, оставшись один, бывал обуреваем неистовыми страстями, свидетельствовало о том, что сей располневший аристократ способен соображать.
Достопочтенный Питер, которому надоело ездить взад и вперед, настаивал, чтобы его патрон действовал быстрее. Лорд Маунтфокон был более мудр или более щепетилен, чем его приспешник. Едва ли не каждый вечер он виделся с Люси. Неискушенная молодая женщина не видела в его посещениях ничего худого. К тому же ведь Ричард сам поручил ее попечению лорда Маунтфокона и леди Джудит. Леди Джудит уехала с острова и вернулась в Лондон; лорд Маунтфокон остался. В этом не было ничего худого. Если прежде у нее и появлялись иногда какие-то подозрения, то сейчас она была на этот счет совершенно спокойна. В глубине души ей это даже, может быть, льстило. Лорд Маунтфокон получил то изысканное воспитание, какое достается обычно в знатных семьях на долю наследующего титул старшего сына; он умел разговаривать и поучать; это был истый лорд; и в то же время он дал ей понять, как он порочен, насквозь порочен, и убедил ее, что от общения с ней он становится лучше. У героинь, равно как и у героев, есть свое честолюбие: им тоже хочется приносить людям пользу, героиню тянет творить добро, а задача исправить порочного человека для всякой добропорядочной женщины особенно соблазнительна. Для нежного женского сердца возвратить на путь истинный мужчину — такая же услада, как драгоценный китайский фарфор. У лорда Маунтфокона не было никаких уловок волокиты: его золото, его титул, да и сама внешность до сих пор избавляли его от необходимости воздыхать по ком-либо долго, а, может быть, даже и воздыхать вообще; устройством его любовных шашней занимался достопочтенный Питер. Поведение милорда не вызвало в Люси ни малейшей тревоги, как то могло случиться, если бы он был истинным искусителем. В ее мученической жизни ей было радостно иметь преданного друга, и находить в нем поддержку, и сознавать, что и сама она может что-то сделать для этого друга. Слишком простодушная, для того чтобы задумываться над тем, какое положение занимает его светлость, она как-никак была женщина. «Он, такой знатный аристократ, не считает зазорным общаться со мной и даже меня ценит», — оправдывающая мысль эта, может быть, и мелькнула раз-другой в то время, когда она размышляла о гордой семье, в которую замужеством своим она была введена.