Сэр Остин взирал на своего советчика по юридическим делам и раздумывал над его словами с кислой миной, презабавно сморщив губы.
Ему стало ясно, что Томсон до принятия портвейна и Томсон после этого — два совершенно разных человека. Переубеждать его теперь уже было поздно; но, может быть, была как раз удобная минута использовать его теперешнее состояние в своих интересах. Он взял карандаш и на первом попавшемся клочке бумаги написал:
«Два зубца одной вилки; мир зажат между ними — портвейн и чревоугодие. Одного не станет — и мир погиб». И еще: «Сквозь стекла портвейна».
— Я охотно поеду с вами сегодня вечером, Томсон, — сказал он; слова эти привели адвоката в восторг, и он весь преобразился; и эти самые слова составили костяк замечательного афоризма, приютившегося у баронета в кармане, чтобы обрасти там плотью и облечься в форму вместе с находившимися в подобном же положении многими другими.
«Я приехал сюда посоветоваться со своим адвокатом, — подумал он, — а случилось так, что я столкнулся с целым миром в его лице».
ГЛАВА XVIII
Система сталкивается с пагубными последствиями совершенных в юности сумасбродств
Разнесся слух, что сэр Остин Феверел, рейнемский отшельник, заядлый женоненавистник, богатый баронет, приехал в столицу и присматривает невесту для своего единственного сына и полноправного наследника. Доктор Бенджамин Бейрем был в этом вопросе непререкаемым авторитетом. Доктор Бейрем благополучно помог разродиться госпоже Молве этим слухом, и немало женщин качало потом у себя на коленях примечательного отпрыска. Доктор Бейрем мог похвастать тем, что был первым человеком, к которому обратился знаменитый отшельник. Он услышал из собственных уст баронета, что тот действительно приехал присмотреть невесту для своего единственного сына и полноправного наследника.
— И счастлива будет та, кому он достанется, — добавил доктор. Слова эти истолковали так, что юноша этот станет для кого-то лакомою добычей; может быть, впрочем, доктор имел в виду и все необычайные трудности, связанные с выбором невесты.
У издателя «Котомки пилигрима» затребовали все нераспроданные экземпляры книги. Условностями на этот раз пренебрегли. Визитные карточки дождем посыпались на стол баронета.
Среди мужчин у него не было друзей. В клубах он не бывал, считая их рассадниками сплетен. Представшие теперь его взору визитные карточки принадлежали в большинстве своем лицам женского пола, вместе с мужьями там, где таковые имелись; последних дамы притаскивали с собой, дабы посещения их выглядели благопристойно. Перебирая все эти карточки, баронет улыбался. Он знал, с какою целью они были оставлены. В каком неприглядном свете представали иные после всего, что он услышал о них от Томсона и того же доктора Бейрема! Боже ты мой! До чего же выродились в этой империи благородные семьи.
Прежде чем приступить к намеченному, баронет проведал двух своих старых друзей, лорда Хеддона и своего дальнего родственника Дарли Эбсуорти; оба они были членами Парламента и людьми для него полезными, хоть оба и страдали подагрой; в юные годы они вдосталь предавались сумасбродствам и старались оправдать все преимущества этого образа жизни, уверяя, что хуже от этого нисколько не стали. И вот он обнаружил, что у одного из них слабоумный сын, а у другого — целый выводок чахоточных дочерей. «Разоблачила сама себя «теория сумасбродств»!» — записал у себя в книжке баронет.
Дарли гордился белоснежною кожей и ярким румянцем своих дочерей. Он называл их не иначе, как «мои красавицы». Старшая уже выезжала в свет, и у нее было множество поклонников. Ей представили сэра Остина. Барышня была словоохотлива и приятна. Какой-нибудь неосмотрительный юноша, обыкновенный школьник или даже зрелый мужчина легко мог в нее влюбиться — так она была мила и так располагала к себе. В ней было что-то поэтическое.