«Прекрасно», — отвечала она всякий раз, когда баронет принимался расспрашивать ее, как она себя чувствует. Из слов ее можно было заключить, что она совершенно здорова; однако к концу разговора она все чаще прижимала руку к груди и ей трудно было перевести дыхание. «Странно, не правда ли? — говорила она тогда. — У Доры, у Адели и у меня бывает одинаковая непонятная тяжесть в сердце, и это случается после того, как мы много говорим».
Сэр Остин только кивнул головой и уныло замолчал, повторяя про себя: «Грехи молодости! Сумасбродства!»
Свидания с Дорой и Аделью он уже не стал добиваться.
Лорд Хеддон яростно отстаивал права молодых людей совершать сумасбродства.
— Все это глупости, Феверел, — сказал он, — пытаться воспитать сына не так, как все. Ему просто необходимо перебеситься, пока он юн, — он ощутит свою силу, станет увереннее в себе и, к тому же, узнает свет. Никогда ему не стать настоящим мужчиной, если он хоть раз в жизни не поиграет в эту старинную игру, и чем раньше это случится, тем лучше. Я всегда замечал, что больше всего проку бывало именно в тех, кому в юности доводилось перебеситься. Пусть делает все, что хочет, пока он молод; в эти годы все проступки его легко можно оправдать. Не следует думать, что мужчиной можно стать, не отведав мужской пищи. Тогда это будет уже не мужчина, а молокосос. И помни, стоит такому раз сорваться, как все полетит вверх тормашками, и никто его не пожалеет. Посмотри, как ведут себя лавочники, когда они берут молодого парня… как бишь это зовется… в ученики. Они знают, что мальчишка сластена. И что же! Они предоставляют ему в лавке полную свободу, оставляют там одного, и очень скоро он перестает поддаваться соблазну — он ничего не тронет, даже ради одного удовольствия что-то стащить. Я знаю, что ты держишься противоположного мнения. По-твоему, молодой приказчик должен подняться выше пристрастия к сахару. Не выйдет этого! Поверь мне, Феверел, опасная затея — пытаться удержать в упряжке кипучую кровь. Никакому жеребцу этого не выдержать, разве что он не лучше клячи. И подумай, есть во всем этом и медицинские соображения. Ранние излишества нисколько не опасны для человека, поздние — подрывают его здоровье. Вот к чему все сводится. Ну, а как твой сын?
— Здоров и благополучен! — ответил сэр Остин. — А твой?
— О, Липском все тот же! — лорд Хеддон только вздохнул; он был раздражен. — Это тихоня — единственное, что в нем есть хорошего; только представь себе, в присяжные заседатели его не берут, я уже потерял всякую надежду.
Как раз в эту минуту лорд Липском вошел в комнату. Сэр Остин оглядел его с ног до головы и нисколько не удивился, что его отказались принять.
«Грехи молодости!» — подумал он, всматриваясь в тупого, совершенно выродившегося дряблого отпрыска.
Дарли Эбсуорти и лорд Хеддон, оба заговорили о предстоящей женитьбе их наследников как о чем-то само собой разумеющемся.
«Не будь я трусом, — признался сам себе сэр Остин, — я бы поднял голос и запретил подобные браки! Просто ведь ужасно, как это люди не знают, к каким неизбежным последствиям приводит грех; поощрять сумасбродства юношей — все равно что подложить бомбу, ту, что успела уже сотрясти весь мир и заглушить в нем всякое нравственное начало». Однако он смолчал: он вынужден был щадить чувства этих людей касательно предмета, который для него самого был священным. Образ его пышущего здоровьем сына возник перед ним как торжествующее живое опровержение любого из аргументов, которые могли бы привести его противники.
Он довольствовался тем, что заметил своему доктору, что третье поколение предающихся сумасбродствам людей будет совсем хилым!
Таких семей, у которых ни адвокат Томсон, ни доктор Бейрем не могли найти какого-либо изъяна в прошлом по мужской или по женской линии, оказалось совсем мало.
— Право же, — сказал доктор, — вы не должны быть в наши дни таким требовательным, сэр Остин. Нет никакой возможности оспаривать ваши принципы, и вы оказываете человечеству неоценимую услугу, призывая его обратить внимание на то, что является его прямым долгом, но коль скоро цивилизация наша неудержимым потоком рвется вперед, приходится думать о всех нас в целом. Могу вас уверить, что мир — и знайте, что я далек от того, чтобы смотреть на вещи поверхностно, — мир начинает понимать всю важность этого вопроса для жизни.