После обеда Ричард ушел. Выглядел он в этот день как обычно, разве что глаза его блестели каким-то особенным блеском, но баронет всех успокоил, сказав:
— Ничего, ничего! Пройдет.
Он, и Адриен, и леди Блендиш пили чай в библиотеке и засиделись допоздна, обсуждая разные казуистические вопросы, относящиеся главным образом к проблеме запретного плода. Разговор этот очень забавлял мудрого юношу, который получил возможность излагать перед двумя людьми строгих правил ситуации весьма сомнительного свойства и в попытках докопаться до истины незаметно для них самих завести их в такие дебри, где они совсем оробели, так, что боялись даже поднять глаза. Автор афоризмов привел в восторг сердце своей неизменной почитательницы, пусть и ранее сочиненным, но, во всяком случае, обретшим форму только сейчас, изречением, как вдруг все присутствующие обнаружили, что их уже четверо. Грузный Бенсон стоял среди них. Он оправдывался потом, говоря, что стучал и никто не ответил. На лице его можно было прочесть следы удивления и недовольства по случаю того, что в числе сидевших за столом оказался Адриен; следы эти изгладились не сразу, а, исчезнув, уступили место суровому, но вместе с тем и дряблому выражению.
— Ну что, Бенсон? — спросил баронет. — Что там такое?
— Позвольте вам доложить, сэр Остин, — провозгласил застывший в неподвижности дворецкий: — мастер Ричард!..
— Ну и что?
— Ушел!
— Ну и что же?
— И Бейквел с ним вместе!
— И что с того?
— Взяли саквояж с вещами.
Можно было подумать, что в саквояже этом спрятана подозрительная вещь, именуемая романтикой юного героя.
Итак, Ричард ушел из дома с саквояжем, и Том Бейквел саквояж этот нес. Он шел по дороге в Беллингем под проливным дождем и спешил, как бежавший из тюрьмы узник, сам не свой от радости, меж тем как Том дрожал от холода и непрерывно ворчал. В Беллингеме они должны были сесть на поезд. Он знал теперь, где ее надо искать, он выведал это при посредстве мисс Дейвенпорт, и туда-то он и мчался теперь, как выпущенная из лука стрела; туда, наперекор всем отцам, друзьям и интриганам, — вытребовать ее, и увезти, и вместе с ней вступить в борьбу со всем миром.
Промокшие насквозь, добрались они до Беллингема, и Том мечтал о том, чтобы согреться спиртным. Он уже намекал об этом своему господину, твердя, что рюмка-другая их приободрит, на что тот отвечал все время одно и то же: «Том, Том! Подумай, я ее завтра увижу!» Ехать мокрым было неприятно, и Том вновь и вновь возвращался к своим намекам, на что господин его отвечал всякий раз все тем же безумным выкриком, и сжимал ему руку, и в довершение всего еще изо всех сил ее тряс. Когда они проходили мимо главной гостиницы этого городка, Том уже без обиняков заявил, что надо бы выпить бренди.
— Нет! — вскричал Ричард. — Нельзя терять ни минуты! — Не успел он произнести этих слов, как зашатался и упал прямо на Тома, успев только пробормотать, что у него кружится голова и что нельзя терять ни минуты. Том поднял его на руки и внес в гостиницу. Хозяин и хозяйка тут же предложили им бренди, лекарство, которым лечили здесь все недуги, и насильно влили его в рот едва дышавшему Ричарду, что, правда, оживило его, но лишь настолько, что, крикнув: «Звонок уже, мы опоздаем», он без чувств упал на диван. Возбужденность его и полное изнеможение сделали свое дело. Юноша дал себя раздеть и уложить в кровать, и лежал теперь, позабыв обо всем на свете, даже о своей любви; точно затонувший ствол, который время выбросило на поверхность воды. Там-то и обнаружил его отец.
Испытал ли ученый гуманист раскаяние? Он предвидел такого рода кризис, перелом в том недуге, жертвою которого сделался его сын, когда тело ослабевает и духу бывает дано совладать с ним и этот недуг победить; он прекрасно знал, что не дух тут виной. К тому же увидеть сына и увезти его домой само по себе уже было для него известным успокоением после всей поднятой Бенсоном тревоги.
— Запомните, — сказал он, обращаясь к леди Блендиш, — когда он поправится, она ему будет уже не нужна.
Услыхав о том, что Ричарда настигли, она сразу же отправилась в Беллингем вместе с ним.