Показался трактир. Хорошо бы войти да разудало гаркнуть: “Шнапсу!” И прибавить эдакую сентенцию позаковыристей. Да мозги отшибло в дороге, как назло. У трактирщика морда сияла похлеще электролампы.
Фридрих Ницше, в два прыжка оказавшись у стойки, мяукнул: “Гутен морген”. И сразу проголодался.
Хозяин с испугу долил пива после отстоя пены и подал сосиски с пылу - с жару, какие обычно берегут для себя. Тень нежности скользнула по лицу профессора. Он ткнул испачканным в соусе пальцем в атласный малиновый кафтан трактирщика: “Я - здесь. Один на один с тобой. А там, - он кивнул головой в неизвестность, - меня нет. Мыслимо?”
“О! - зашептал собеседник. - О!” И, благоговея, уставился на Фридриха Ницше. За спиной которого солнце садилось в осеннюю хлюпь.
Апрель-94.
ПРОЛЕТАРИЙ РАЗЪЕДИНЁННЫЙ
Демьян Бедный не любил помидоры. Он просто ходил из угла в угол.
Вдруг задёргалась водопроводная труба, издавая скрежет и вой.
“Ай да рифма! Ай да рифма!” - подпрыгнул пролетарский поэт. Кое-кто ещё захлебнётся коньяком от зависти. И, насмеявшись до коликов, он закончил выкладывать слова “М. Горький”, чередуя икринки осетра и лосося на слое масла, наложенного поверх огромного ломтя пшеничного каравая. Потом Демьян громко и обстоятельно чавкал. Дойдя до “ий”, он почему-то насытился и подумал: оставить на завтра эту кроху целиком или хоть икринки слизать?
“Да нет, плохая примета!” - решил поэт и выбросил объедок в мусорный бак.
За окном пионеры дрались с беспризорниками. “Бойцы растут. Надо бы тотализатор наладить”, - шевельнулось в засыпающем мозгу.
Близился Первомай - третий по значимости праздник. После Дня рождения Вождя пролетариев и даты Революции.
Май-94.
ФАНТАСТЫ, ЗДРАСЬТЕ!
Он сидел в шезлонге в состоянии человека, которого переехал небольшой колёсный трактор. Вялые руки мелко дрожали, как бы отстукивая на голых коленках “Танец с саблями” Хачатуряна.
Герберт Уэллс сидел с видом человека, которому жить не хочется. Потому, что его друзья, тоже фантасты, вчера опять спасали землян от злого марсианского виски. А ныне бросили одного-одинёшенького, как на чужой планете без всяких средств борьбы. Их, гадов, проучить бы, чтоб знали, кого похерили, почитай, не за понюшку гаванского табаку.
И Герберт Уэллс, превозмогая головную боль, застучал по клавишам пишущей машинки. Повествуя о счастливом быте и замечательной судьбе строителей Беломоро-Балтийского канала.
Май-94.
ЗА ЛУКОМОРЬЕМ
ПУШКИН: Я - Пушкин! Чего-чего? Удивить меня?! Во дураки!
САРДЕЛЬКИН: Я - Сарделькин. Это такая старинная русская фамилия. Не то, что в профиль или анфас. А больше - по нутру.
1-ЫЙ ВАРЯЖСКИЙ ГОСТЬ, нюхая: Ох...ё...бл...блю...э...
2-ОЙ ВАРЯЖСКИЙ ГОСТЬ, нюхая, но не затягиваясь: Ба, да это - Пушкин!
ПУШКИН: Тогда выходит, что я - Сарделькин? Во дурак! А ведь я знал, честное поэтическое! Да разве кому докажешь?
Пушкин два раза сморкается, затем прыгает с лошади в Тихий океан. А варяжские гости, наоборот, в Северный Ледовитый. Позванивая пустой посудой и покачиваясь.
Сарделькин берёт чалую под уздцы и уводит её далеко-далеко. И продолжает пахать.
Сентябрь-94.
ЭПИЗОД ИЗ ЖИЗНИ ГОРОДА
По улице ехал на велосипеде почтальон, прыгая на булыжниках и гудя клаксоном.
Ага, разбежались мальчишки, игравшие в “казаки-разбойники”.
Один из них, особенно кудрявый, с пелёнок мечтал быть “разбойником”, но более сильные гимназисты-ровесники заставляли играть “купца”- то есть того, кого бьют и грабят. Кудрявый сжимал кулачки и грозился: “Погодите, вот выгасту...”
Из окна второго этажа высунулась некрасивая женщина и крикнула: “Всё тебе играть да играть, а когда учиться и учиться?”
“Ского”, - прокартавил кудрявый и посмотрел таким честным взглядом, какой встречается у начинающих ябед и законченных мошенников.
“Хоть бы “эр” научился выговаривать, бестолочь”, - тихо добавила мать, вытирая любимую голубую чашку. Но малыш услышал и мстительно сощурился.
“И пусть в своей комнате уберёт. А то там, ей-Богу, революция”, - пробурчал отец и усмехнулся: лезет же в голову всякая чушь.
В это время в доме напротив муха села на нос начальнику жандармерии. Он махнул головой, не просыпаясь, и щека с ямочкой мирно устроилась на шёлковой подушке с рюшками по краям.
Дул сухой степной ветер, и по городу Симбирску растекался полуденный зной.