Был май тысяча девятьсот девятнадцатого года — пора великих ожиданий и надежд, и мы пустились в дальний путь.
Ординарец Ванька из Сибири оказался спутником трудным. Он извел меня в дороге расспросами и на всякую глупость требовал ответа. «Политком, — твердил он, — обязан все знать». Скажи ему: почему люди не так высоки, как дома? Правда ли, что тучи опускаются в море, вбирают в себя воду и проливаются дождем? Его рассказы о счастье, об удаче, о везении и невезении заканчивались сентенцией: богатство и бедность не в нашей власти, надо родиться под хорошей звездой. Я вначале не стерпел и сказал:
— Выходит, беднякам в нищете подыхать, с буржуями не тягаться?
Болтун смутился и стал что-то мямлить.
— Не повторяй этих глупостей, — посоветовал я ему, — в чьих руках богатство, тому и везет. Прочитай Карла Маркса, у него, говорят, на этот счет толково написано.
Парень промолчал, как будто согласился, и все-таки спросил, почему один из его соседей стал в сутки богачом, а другой век в земле копается и с голода пухнет. Спорь не спорь, а сразу видно: кого бог любит, того награждает, а невзлюбит — хоть в воду бросайся.
Я приказал болтуну замолчать. Он всплакнул и отказался подчиниться. Помощник политкома не старше всех на свете, настаивал ординарец, командир бригады верит в счастье, в звезду, в бога, а раз верит командир, верить должен и его ординарец. Отречется начальник — отречется и он.
Двое суток мы спорили, всех в теплушке взбудоражили, и верх взял не я, а упрямец Ванька. Обступят его мужики в серых шинелях и жадно слушают его басни о счастье и богатстве.
— И во сне и наяву не хозяйство и скотину, а золото вижу, — рассказывает он, — глаз с земли не поднимаю, всюду кажется мне желтый песок. Корову не кормлю, навоз не убираю, пашню забросил. Мысли ровно блохи скачут, к одному льнут. И от матери и от братьев мне доставалось. Отец ходил по мне ногами и с притопом, ребра как выдержали, не знаю. Покаешься, за дела примешься, старателей сторонишься, только и знаешь, что свое хозяйство. Так день-другой пройдет — ничего, спокойно, а как завижу кайло или вороток, пойдет у меня в голове бродить… Руки в хозяйстве, а мысли в лесочке, где золото роют. Прямо колдовство. Одна думка: край наш богатый, не по земле, по золоту ходим, чего ради век свой губить, с мужицкой долей связываться? Горькая она — сума да рубища.
Мужики в серых шинелях головой кивают; кто крякнет, кто вздохнет, не к добру свою долю вспомянет. Лицо Ваньки озарено мечтой, рыжая стерня на голове иглами торчит, глаза блестят, радуются.
— Не помогло родне, мужик из меня не вышел.
Они подмигивают друг другу: вот он, счастливец, добился своего. Не надо было и им дедов своих слушать, каторжного хозяйства держаться.
— Так и началась моя золотая пора. Выйдешь из дома с зарей, ни зайца на пути не увидишь, бабу с пустыми ведрами не встретишь, никто дорогу не перейдет. Сядешь в лощинке на пенек, щуп в землю запустишь и ждешь, что бог пошлет. Попался песок — промой его в ковшике и гляди, каков он. Не блестит — иди дальше. Лучшее золото под водой в речке хоронится.
Он поднимает на своих слушателей голубые глаза — два голубых источника с золотыми искрами на дне.
— Золото мыть не дрова рубить, — оправдается, — стерпеть только надо. В старину, бывало, из-под моха золото мыли, теперь не то, деды все раскопали, живого места не оставили. Встал копать — не отходи, рой, пока доберешься. Счастье — оно такое, бросишь рыть — уйдет. Иной старатель дом продаст, добро проест, семью по миру пустит, а сам в рваном зипунишке, голодный, холодный копает. Случается, что жила под домом залегла, жалко, а приходится до основания ломать, до точки добираться.
— Конечно, надо, — согласны они; каждый хоть сейчас готов избенку снести, землю перепахать, только бы эту жилу найти, дойти до точки, которая всю жизнь ускользала от них.
— Зато, ежели ты набрел на свое счастье, гуляй, матушка, пируй, братва!
Ванька издает протяжный свист, вскидывает руки и застывает с широко открытым ртом. Сейчас он гаркнет во всю глотку, проревет на всю Русь: «Сюда с Волги и Яика, к нам гулять-пировать!»
— Пьянствовать так пьянствовать, — упивается Ванька воображаемым счастьем, — старатель закупит всю лавку товара, лавочника в сани запряжет — и знай погоняет, друзьям и приятелям гостинцы развозит. Да мало ли что кому в голову взбредет. Возьмет да улицу сукном выстелет, в стакан золота насыплет, а поверх для фасона пива себе нальет. Дескать, воля моя, хочу — пью, хочу — золото глотаю.