Я кладу руку ему на плечо и заглядываю в его грустные глаза. Еще одно слово, пожатие руки — и Гольдшмит уступит.
— Кому, как не нам, стоять за революцию, вам надо молиться на нее.
Мне хочется обнять горемыку студента, по-братски утешить его, но кудрявый политработник все слышит и видит, чтение книжки сплошное притворство.
Гольдшмит встает, его губы кривятся. Он хочет заговорить и не может. Жестокая икота потрясает его, он сжимает кулаки, стискивает зубы, тело содрогается от внутренних спазм. Я спешу поднести ему воды, он резко отталкивает стакан, ничья помощь ему не нужна.
— Не тратьте времени, товарищ политком, я не буду служить революции, увольте меня из батальона.
Несносный человек, он сковывает своей короткой усмешкой.
— Что ж вы молчите, я жду!
— Дайте подумать, — говорю я, — потерпите. Есть у вас свободная минута?
— Через минуту я забуду о вас, — дерзко отвечает студент.
За такие слова сажают на гауптвахту, но с этим успеется.
— Вы забудете обо мне, — спокойно отвечаю я, — что ж, я вам напомню.
— Не трудитесь, ради бога, это не доставит мне удовольствия. Я лучше уйду.
— Погодите, Гольдшмит, я не все еще сказал вам. Мне привелось видеть однажды, как крестьянин убивал своего друга — собаку. Пес был сильный, дородный, с ним что-то случилось, он слег и захирел. Хозяин гнал его в болото и швырял в него камнями. Животное свалилось, уткнуло голову в грязь и стонало. Каждый раз, когда камень причинял ей страдания, она открывала израненный рот и словно шептала упрек. В кого вы, Гольдшмит, камнями швыряете? Чем не угодили мы вам? Мы расправим натруженные спины. Это наше избавление, где ваши глаза? Я такой же бедняк, как и вы, дайте мне руку, будем друзьями.
Гольдшмит уходит. У дверей он опять повторяет:
— Отпустите меня из батальона, не толкайте человека на крайность.
Я устал, как после долгой и тяжкой борьбы. Словно собственные заблуждения, давние и забытые, встали вдруг предо мной, чтобы испытать мою твердость, нерушимую верность новому символу веры.
— Что вы скажете, Шпетнер? Вы слышали?
Кудрявый политработник откладывает книжку, ничего он не слышал, не видел, у него свое дело к политкомиссару.
— Вы о ком говорите? О Гольдшмите? — не скрывая улыбки, спрашивает он.
— Да, да, о нем. Вы как будто не знаете.
Он пожимает плечами, не сводит с меня удивленного взгляда. Книжка словно закрыла ему свет. Давно пора его призвать к порядку. С ним чувствуешь себя точно связанным, только и жди выверта: то уставится на тебя, лукаво усмехнется и разведет руки. Кто дал ему право всюду совать свой нос? Выслушает приказание и обязательно переспросит, как бы с тем, чтобы обратить внимание на мой промах, — не так я поступил, не так обошелся. Какое ему дело до политкомиссара, кому нужен его совет?
— Гольдшмита я давно отдал бы под суд, — спокойно замечает Шпетнер, — он отравляет студентов вредной агитацией.
Какая способность увиливать!
— Я не спрашиваю вас, что с ним делать, хотелось бы знать, кто в этом виноват?
Пора Шпетнеру понять, что в упорстве Гольдшмита доля вины политрука. Не его ли обязанность наставить студента, когда тот сбился с пути?
Кудрявый политработник молчит, дерзко взглянет на политкома и все-таки молчит.
— Отвечайте, товарищ политрук!
Я верну себе независимость и заодно проучу этого самоуверенного паренька.
— Кто виноват? — пожимает плечами Шпетнер. — Должно быть, мы с вами. Не уделили студенту внимания… Теперь уже поздно, его надо убрать.
Хватает же дерзости бросать комиссару обвинения.
— Вы забываетесь, Шпетнер! Вы валите с больной головы на здоровую. Я отправлю вас на гауптвахту.
Шпетнер неуязвим, угрозами и криком его не возьмешь.
— Говорят, вы хлопочете за бандита Круглика? Студенты возмущены. Это надо обсудить на партийном собрании.
Я решительно отклоняю чье-либо вмешательство в дела комиссара. Круглик рядовой студенческого батальона, и долг командира не дать в обиду солдата.
— Командира? — переспрашивает он.
— И комиссара, — не уступаю я ему.
Таков его стиль. Он переспросит, чтобы вызвать у меня сомнения.
— Почему дело Круглика вас занимает? — любопытствую я.
— Поговорим как мужчина с мужчиной. — Он опускается на стул, движения его свободны, точно этим заявлением он развязался с дисциплиной. Только голос его по-прежнему тверд и спокоен. — За короткое время, товарищ политком, вы натворили много ошибок. От студентов ничего не скроешь. Мозес именем политкома орудует в батальоне, Гольдшмит безнаказанно творит безобразия, Круглик находит защиту у политкома. Из порта не ушли еще французские крейсера. Враг всюду! Честолюбие закрыло вам свет.