Август отрывается от своих размышлений и достает из кармана свою табакерку — жестянку из-под ваксы.
— Стой! — жестом останавливает его Тарас. — Ты без табаку отвечай. Принюхиваться мастер! Одним махом сыпь!
Можно и так, но спешить он не будет.
— Толково ответить, Тарас Селиванович, не голову снять, раз — и готово. Всего опасней на свете показаться смешным. Владыки, управлявшие миром, дрожали при мысли, что их осмеют.
— Вот он, сучий щенок! Выпалил враз! Ой, голова! А все-таки врешь. Хотел бы я видеть, пусть бы кто надо мной посмеялся… Голову снесу — и молчок! Ты пришел после того, как опоздал! Правильно, Надька?
Она не глядит на него, голоса ее опущена, русые косы лежат на груди.
— Толкни ее, Яшка, пускай отвечает. Ишь похудела, верно живет с двадцатью.
Мишка бросает строгий взгляд на возницу, и тот легонько толкает ее. Она еще ниже голову клонит, прячет от Тараса глаза.
— Не раздражай меня, Надька! — распахивая шубу и вытаскивая нагайку, привешенную к поясу, предупреждает он.
— Тарас Селиваныч, — просит его Мишка, — послушайте лучше стихи. Помните, крымские, они нравились вам.
Глаза парня в тревоге, на грустном лице печаль.
— Плевать я хотел на стихи, дай ей, Яшка, кнутом!
В крик Тараса вплетаются пьяный визг и раздражение.
Мишка предостерегающе смотрит на возницу, тот бьет кнутом по тачанке, чуть ударяет Надю.
— Что зенки поднимаешь? Дай, Яшка, ей в рыло!
Снова Мишка умоляюще смотрит на парня, тот медлит, не трогается с места.
Тарас сходит с тачанки, взбивает свой чуб, поправляет пулеметную лепту. Он глядит на себя в зеркальце, любуется собой, своим пышным нарядом.
— Видела, Надя? Ворот соболий. Сукно «маренго». Шелковыми нитками сшито. Нравится шуба? Говори!
Надя вскидывает глаза, в них укор и усмешка.
— С живого стащил? — спрашивает она.
Тарас недоумевает:
— Зачем повстанцу тащить, взял — и баста. Батька что говорит: у города взять — не грабеж, а расплата. Насосались нашей кровушки, теперь отдавай. Верно, Алешка? Век бы тебе, злыдне, такой шубы не видать. Что, Мишка, не так? Ну разве я не лучше тебя, чего ради Надька нос от меня воротит?
Мишка виновато пожимает плечами, ему словно и в самом деле непонятно ее упрямство.
— Я вам не чета, Тарас Селиванович, — отвечает Поэт, — я червяк против вас, но зачем вы это все говорите? Мы с Надей приятели, не муж и жена…
Так ему Тарас и поверит.
— Твой батько злыдня, — с презрением бросает он Мишке, — голь, батрачня, мой — хуторянин, хозяин! Ты повстанец без ружья, а я батькин советник. Гляди сюда, Надька, экое добро…
Он отворачивает брюки, показывает ей шелковый дамский чулок:
— Тебе бы их носить. Выкладывай, Яшка, что схоронено у нас для нее.
Рыжий парень точно этого и ждал. Он встряхивает кудрями и откладывает на пальцах:
— Туфли «кантес», лаком и шелком отделанные. Туфли желтые с серебряной пряжкой, туфли красные на бархатных застежках. Полушалков и шалей без счету. Штука шелка чистой сирени, японских гребней две коробки…
Тарас ухмыляется: какую ж это девку таким добром не возьмешь?
— Жених, Надька, что надо, — прельщает он ее, — не то что злыдни твои…
Она тихо смеется.
Тарас умолкает, кусает губы от гнева, ищет, на ком злобу сорвать.
— Мишка, пока я буду за Надькой ухаживать, скачи на одной ножке, смотри мне, без отдыха…
Он ходит, прохаживается, щеки надуты для важности. Мишка, бледный, усталый, скачет взад и вперед. Тарас про себя усмехается. Ни Надя, ни Миша ему не нужны, он жаждет чужого унижения, зрелища страха и мук. Потеха так потеха. Каждый по-своему душу отводит…
Время идет, Надя сидит неподвижно, голова ее опущена, бледные руки лежат на коленях.
Тарас что-то вспоминает и вдруг будит соседа:
— Голубчик, Алеша, милый браток! Вставай же скорее, Мариуполь видать.
Он и впрямь озабочен, захвачен новой идеей. Алексей поднимает измятое лицо с налитыми кровью глазами.
— Дай, Яшка, ему опохмелиться. Надо важное дело решать.
Парень приподнимает персидский ковер, наливает из бочонка водки. Алешка залпом выпивает водку, морщится, плюет и слезает с тачанки. Он бьет хлыстом по шинели, едва стоит на ногах.
— Что случилось?
Речь нечистая, с просвистом, брызги слюны летят во все стороны. Спереди у него не хватает зубов, Тарас их выбил ему в пьяной драке.
— Задумал я, Алеша, суд устроить над Надькой. Пусть решают, кто прав и неправ. Ты, Алеша, у меня за свидетеля, как мы с тобой земляки. Коммуниста судьей назначаю. Что, хорошо? Давай, Яшка, звонить!