«Молодая» и не думала трогаться с места. Она засунула руку за борт телогрейки и сердито сказала:
— Проходи, командир, не дурачься.
Я узнал ее и смутился.
— Здравствуй, Марфуша, куда ты?
Она отбрасывает на плечи ковровую шаль и надвигает на лоб ситцевый платок.
— К тебе, упрямому, шла толковать. А ты куда? Глаза у нее серые, зоркие, взгляд решительный, колкий, подбородок упрямо заострен вперед. Угловатая, резкая, она шутя говорила, чуть кто за ней приударит: «Полегче, смотри, плечами проткну, наколешься на подбородок».
— Что ж ты молчишь, — не терпится ей, — говори!
Смущенно опускаю глаза и неуверенно ей отвечаю:
— Я к ребятам… по делу.
— Так бы и сказал, пошли.
Мы вначале идем рядом, оба молчим, она по-мужски широко ставит ноги, и я скоро от нее отстаю.
— Не спеши так, Марфуша, постой!
Она стоит, ждет меня, смотрит на небо, на землю и ни разу не обернется ко мне.
— Цыган вернулся сам не свой, — сердито рассказывает она, — стала его расспрашивать — он кипит, не дается. Отозвала я его в сторону, обругала как следует — он и давай мне выкладывать. Просил — ребятам ни слова, не ронять командира, — может, одумается еще. Рассказывай, что у тебя.
Она ступает легко и уверенно, я едва поспеваю за ней.
— Опять воды в рот набрал. Говори, командир! Ты не важничай больно, нужен ты нам, без тебя боязно к красным идти, а неверной дорогой за тобой не пойдем.
В ее манере журить, выговаривать есть сила непостижимая. И в речи и в тоне ничего особенного, а спросит — не скроешь, так и потянет правду сказать. «Железная девка» называл ее батько. Нагрянет она, бывало, к нему на квартиру, отделает его, разнесет и уйдет. Махно посмотрит ей вслед, плечами пожмет и промолчит. Марфуша при всех ему однажды сказала: «Уйду в Красную Армию, буду на советской машине летать и плевать на вас с высокого неба». И на это Махно промолчал.
Марфуше не терпится, она дергает меня за ворот шинели:
— Не упрямься, говори.
— Рассказывать нечего, — сухо отвечаю я, — Цыгану все известно, ваше дело — решать, за кем пойти и от кого отвернуться.
— Погоди, командир, не отвиливай и меня не конфузь. Я обиды тебе не прощу! Что значит «все известно»? Ты мне расскажи: как, почему и отчего?
И серые зоркие глаза, и подбородок, упрямо заостренный, и взгляд, решительный, колкий, настойчиво требуют признания.
— Мне нечего больше прибавить… — так же сухо отвечаю я.
— Слышала, хватит! Дай мне слово сказать!
Она гневно меня обрывает. До чего несносен этот упрямый человек!
— Ты знаешь меня, я люблю справедливость и ничью руку не стану тянуть. Мне правда всего милее на свете. Меня этой правде с колыбели учили. Была у меня советчица — матушка. Не было еще такой справедливой души. До могилы ее не забуду. Высокая — на голову выше меня, — не то что я, мелюзга. Гордая, смелая, против любого пойдет. Архиерею на попа донесла — бесчестным при всех его обозвала. Поп не стал ее причащать, она в церковь перестала ходить. На солнце молилась, на тучи, на звезды. Терпела от свекра, от мужа, от отца, век свой отстрадала за правду. Сил не хватит — уйдет к братьям верст за тридцать, за сорок. Денька два подождет, отляжет у нее от сердца — и вернется домой терпеть, изнывать. И в крови и в веселье одно повторяла: «За справедливость умру хоть сейчас». Такая и я, командир, в нее вся пошла… Понял ты сказ? Теперь о тебе потолкуем. Человек ты хороший, революцию любишь, а вот не пойму: что тебе надо? Открой мне, что у тебя на душе. Твоя правда — бери людей и командуй, веди нас, куда совесть велит.
Ей можно поверить, она не обманет, в трудную минуту покажет себя. Было время, в боях под Бердянском махновская разведка наткнулась на белый отряд. Было их двое — Марфуша и парень лет двадцати. Засели у кузни за локомобилем и стали отбиваться, чтоб ползком пробраться к лошадям. Машина стояла без передних колес, на поленьях, и надо же было случиться, чтобы она обрушилась на ногу парню. Придавило, ни туда, ни сюда, хоть бросай человека. И медлить нельзя, белые их окружают. Марфуша хватает саблю из ножен, рубит ногу у парня и увозит его с собой на коне.
Запомнились и Надины слова: «Марфуша нас не забыла, за командира крепко стоит», «Не допущу до раскола, миритесь — и все».
— Вот что, Марфуша, тебе одной признаюсь, — говорю я ей. — Ты много страдала за правду и меня поймешь. Крепко я думал над этим, и вот она, правда, вся перед тобой…
Она не сводит с меня напряженного взгляда и жадно торопит:
— Ну, ну, говори!
— В нашей борьбе мы бьем врага не одной только пулей и саблей. Мы бьем его духом, верой и страстью, чистотой наших чувств. Мы умеем отдавать свою жизнь, приносить ее в жертву для счастья других. Мы покажем примеры бесстрашия, пусть враги наши видят, как умирают большевики. Много грязи еще… Мы собственной кровью смоем ее…