— Погоди, погоди, это ты в самом деле?
Она засовывает руку за борт телогрейки, ее щеки горят, гнев сводит губы и брови.
— У нас грязи нет, где ты видел ее?
Голос резкий, недобрый, глаза едкие, злые. Напряженная, ярая, она сейчас развернется, налетит ураганом на меня.
— Пусть белые смывают ее своей кровью, у них этой грязи поток! Порют крестьян деревнями, жгут и громят. Что у них в тюрьмах творится! Насилуют, до смерти бьют. Как они, варвары, меня изводили: выжгли звезду на груди, булавки под ногти пускали, — скажи им, где партийный билет. Дуру нашли — проглотила, пусть ищут. Крошку хлеба давали и ничего больше, как хочешь живи. На прогулке, бывало, только и ищешь, чего бы поесть. Шелуху от картошек, бумагу, гнилушку — все лопаешь, только бы жить. Как лошадь кормушку, я подоконник изгрызла. Им своей кровью и смывать эту грязь. Нашу надо беречь, уж если пролить, так для правого дела, чтобы народу польза была. Кому вздумал доказывать! Для белых одно доказательство — пуля и штык! И что за люди у вас на тачанке, намедни Мишка такую же чушь отпорол. «Хорошо, говорит, при наших делах голову свою о камень разбить!» Тьфу, вы какие, с ума ровно спятили. Ты мне вот что скажи: тебе советские законы по душе?
Странный вопрос, — конечно, по душе.
— И ты без всякого готов им покориться?
Не задумываясь, я ответил утвердительно.
— Так вот сказано в уставе Красной Армии: «Воля большинства воинской части для командира обязательна».
Допустим, что так. Что дальше?
— Дай мне слово этому закону подчиниться.
Я догадываюсь, к чему ведется речь, но против ее доводов не нахожу слов.
— А если большинство ошибается, — спрашиваю я, — или находится под чужим влиянием, как быть тогда?
Она некоторое время пристально разглядывает меня и с поразительной мягкостью, которую трудно было ждать от нее, кладет мне руку на плечо и говорит:
— Вас рассудит время… Закон дается для миллионов, грех его подрывать. Наш долг — беречь его, иначе наступит столпотворение.
Возрази-ка ей, скажи, что не так…
Мы входим в просторную, светлую хату. Навстречу несутся звуки гармоники. Внутри дымно и жарко, туча махорочного дыма висит над людьми. С нашим появлением гул затихает и шепот встает из углов. Меня оглядывают точно чужого, никто не подходит, все держатся в стороне. Марфуша о чем-то толкует с Цыганом. Должно быть, обо мне. Послушаем бойцов, за ними последнее слово.
Все умолкли, ждут, что скажет командир.
— Товарищи красноармейцы! — начинаю я. — Говорят, вы мной недовольны, прямо отвечайте, чем я нехорош, кто нас с вами разлучает.
В избе поднимается шум. Каждый спешит о себе заявить и заглушить криком соседа.
— Развешивай уши, будет волынку тянуть! — слышится чье-то злобное ворчание.
— Насчет чего говорить? — ехидно спрашивает другой. — Каким большаком отправляться?
— Дайте мне слово, братишки! — срывает с себя рубаху былой красноармеец и обнажает глубокий шрам на разбитой груди. — У меня три раны, командир, общая контузия. Всего на хозяйство пять процентов боеспособности. Желаю их сдать Красной Армии, положить жизнь за советскую власть… Не хочу умирать на чужбине, прошу направление к своим…
Его одобряют.
Точно в насмешку, кто-то запел под гармонику:
— Не галдите, ребята, — слышится голос Марфуши, — дайте слово сказать!
Из табачного дыма встает ее крупная фигура. Она сбросила телогрейку и ковровую шаль, черные волосы, сколотые в пучок, резко оттеняют ее бледность. Голоса умолкают, все глаза устремлены на нее.
— Дайте слово, ребята. Есть у нас уговор с командиром все споры решать большинством голосов, по законам Советской Республики. Кто за то, чтобы двинуться на север, прорваться к Москве, поднимите руку… Опустите. Кто за то, чтобы пойти другим большаком?.. Никто… Командир благодарит вас, — торжественно провозглашает она, — и подчиняется, скажем ему спасибо!
Глаза ее светились радостью, и я с благодарностью пожал ее протянутую руку. Сиял от счастья и Цыган.
— Разное я про тебя думал, командир, — сказал он.
Еще одна у меня забота, еще один долг перед собственной совестью.
Я призываю к себе Надю и Мишу, усаживаю их и говорю: