— Откуда мне знать, разве он скажет? Боже, за какие грехи послал ты мне сына — разбойника и кровопийцу! Знал бы отец, что стало с его любимцем, — он перевернулся бы в гробу. Дедушка, да откроются пред ним врата рая, был набожным и честным евреем, отец — безгрешной душой, а он сущий сатана, петля на шее бедной матери. Я говорю ему: брось, больше того, что сделали наши цадики, ты не сделаешь, грешный человек, где тебе до чудес, — а он…
Евреи выражали ей свое сочувствие, внутренне довольные, что их дети не похожи на отступника Нухима.
Таинственная деятельность прежнего меламеда заинтересовала заведующего школой. В маленькой комнатке, тусклой и тесной, он увидел смущенного Нухима за столом, уставленным инструментом, коробочками с винтиками, колесиками, и рядом горестно плачущую мать.
Сколько местечковые проныры ни подглядывали, они ничего не узнали, потому что Сура была мудрее их. Завидев кого-нибудь у своих дверей, она с горькими причитаниями бросалась ему навстречу:
— Войдите, прошу вас, взгляните на человека, который заживо родную мать в могилу гонит. Так целыми днями и ночами сидит он, не про вас будь сказано, словно в болячках. Что ему мать и люди, я святая, если все выношу.
Непрошеный гость уходил, Сура закрывала дверь и нежно-нежно, словно про запас у нее был другой голос, упрашивала сына.
— Сердце Нухим, ты ничего еще сегодня не ел, отведай куриную печеночку. Покушай, родной, я прошу.
Пока сын ел, мать извлекала из своих тайников огрызок яблока, остатки компота или сушеную сливу. Осторожно, едва слышно, точно опасаясь вспугнуть его аппетит, она придвигала тарелку, бесшумно уходила и возвращалась.
— Я просила тебя, душенька, надеть чистые носки, твои уже очень износились. Штопка вышла на славу. У тети Рейзл я достала такого же цвета нитки, и, поверишь, носки будто новенькие. Переодень, сынок.
Голос матери спадает до шепота, никто не должен ее услышать, не то, храни бог, ее перестанут уважать и кормить. Тете Рейзл она сказала, что нитки нужны ей самой, у мясника выпросила печеночку для больной.
После обеда Сура собирает со стола объедки и отдает их любимице сына — беленькой кошке, иначе, не ровен час, молчаливый добряк отдаст белой обжоре свой ужин.
На долю Суры выпало тяжкое испытание. Скрывать любовь к сыну нелегко, но что поделаешь, людей трогают слезы вдов, сирот и не радует счастье ближнего. Напрасно только друзья и недруги считают ее несчастной, она счастливей других, и, возможно, самого Ротшильда. Да будет им ведомо, она, Сура, не променяет свой бедный домик на графские палаты. Десять миллионов евреев ежегодно молят бога не оставлять их без утешения на закате дней, — ее, Суру, это не страшит, она без горя проживет свой век. Много ли надобно женщине, похоронившей пятерых сыновей и мужа? Любви? Славы? Ей нужен сын, который любил бы ее. Молодежь все больше разбегается из местечка. На чужбине они забывают своих отцов и матерей, родители старятся от горя и забот, умирают, и некому произносить заупокойную молитву. Что стало бы с ней, если бы Нухим покинул ее? К счастью, этому не быть… Так думать грешно, но бог должен ей простить.
Сура не походила на нищенку, всегда чисто одетая, вымытая и причесанная, она многим нравилась, и будь на то ее желание, давно была бы замужем, но зачем? Мало ей любви сына? Есть ли большая радость на свете, как слушать его речи, планы, надежды… Наивные люди и впрямь поверили, что она не знает, чем занимается ее сын. Нухим хочет изобрести часы, которые, раз заведенные, никогда бы не останавливались. Текут же реки сотни лет без остановки, не выходит же море из берегов, вертится же земля спокон века вокруг солнца.
Провизор Яков Моисеевич все пронюхал своим длинным носом и не оставляет Нухима в покое, называет фантазером и еще каким-то чудным именем. Нухим горячится, умоляет, сердится, а провизор повторяет, что перпетуум мобиле доведет парня до сумасшедшего дома. Суре больно это слушать, но она виду не подает, что поддерживает сына. После ухода провизора Нухим, бледный и возбужденный, долго шагает по комнате, доказывает не то себе, не то четвероногому другу, что Яков Моисеевич неправ, роется и тычет пальцами в отдельные части механизма.
Когда провизор впервые закрыл за собой дверь, сердце матери не вытерпело:
— Прошу тебя, Нухим, выслушать притчу.
Не ожидая его согласия, она рассказала: