— Помнишь, как сказано у нас в писании: «Вы будете все священниками… святым народом…» Ты понимаешь: «Все!»
— Все? — проявляет вдруг любопытство Муня. — И Зиндель Резников, и Янкель Тартаковский, и Юкель Державец?
— Ну и болван! Какие ж это евреи, ведь они выкрестились! Они продались нашим врагам…
— Никому они не продались… Люди просто устроили свои дела…
— Разбойники тоже устраивают свои дела… Порядочные евреи так не поступают… Не напоминай мне о них…
Муне, наоборот, хочется говорить именно о них:
— Какие они разбойники? Зинделю Резникову хотелось стать инженером. Ему надоело мучиться техником. Янкель Тартаковский полюбил девушку с приданым в триста десятин земли… Не жениться? Такое богатство на улице не найдешь… Юкель Державец задыхался, все это видели, положительно таял на глазах… Он говорил, что не вынесет, ему тесно в черте оседлости… Было бы лучше дать ему погибнуть?..
Шимшон не чувствует иронии в голосе друга, спокойствие Муни возмущает его:
— Ты им сочувствуешь? Жалеешь этих трефняков и отщепенцев? Можешь последовать их примеру и выкреститься…
— Нухим говорит, — невозмутимо продолжает Муня, — что богачам не по средствам держаться веры. Вся надежда на нас, бедняков…
Шимшон оглядывает разодетую публику, сытые и довольные лица своих соплеменников и, сердитый, отворачивается… Кто им дал право сваливать с себя тяготы еврейской доли?..
Нет, уж извините, страдать, так вместе…
— Это им не удастся, у нас нет дворян, мы все равны…
— Нухим говорит, — парирует Мунька, — что не все мы равны и не все в голусе… Купец первой гильдии имеет право жительства в любом месте. Он может обучать детей, где его душе угодно, даже в семинарии… Быть кем угодно, даже митрополитом.
Шимшон не знает значения слова «митрополит» и верит.
— Все зависит от счастья, — смятый ураганом фактов, едва защищается он, — избранники избранниками, а кто больше стоит, тому больше дается…
— А Нухим говорит, — не унимается Мунька, — что никто нас не избирал…
Все возражения исчерпаны. Шимшон тоскливо оглядывается и машет рукой:
— Отвяжись ты со своим Нухимом!.. Пристал как банный лист… Подумаешь, цаца какая!..
В театре вдруг стало тихо, у будки суфлера зажглись зеленые лампочки, и занавес пополз вверх.
Действие развертывалось стремительным вихрем. Люди в тогах и чалмах плясали и кувыркались, ссорились и мирились, любили и ненавидели. Иегуда, сын Иакова, ревел львом, свирепо бил себя в грудь и выкатывал глаза. Иосиф всячески прятал свои девичьи формы и полные руки, пел женским голосом и юношески басил. Предки еврейского народа выгодно продали родного брата и предались разгулу… Восторженная галерка откликалась оглушительными хлопками и неистовым «браво». Только Шимшон оставался спокойным. Спектакль не приносил ему больше радости. Фантазия его исказила благородные черты праотцев, и со сцены на него глянули знакомые лица Зинделя Резникова, Янкеля Тартаковского и Юкеля Державца… Они дерзко гладили свои привязные бороды и посмеивались над ним.
Занавес уверенно соскользнул вниз, в театре зажглись огни.
С галереи неслась трескотня, точно там по команде щелкали орехи.
Муня повел Шимшона в буфет и угостил плиткой шоколада. Глаза его были грустны, и морщинки вокруг губ как бы молили: «Не надо нападать на Нухима, он очень болен…»
Шимшон спрятал свинцовую обертку шоколада, пальцами зачесал волосы за ухо и подумал, что Муня, пожалуй, прав, купец первой гильдии почти тот же выкрест, никаких тягот — одни радости: в синагогу он заглядывает не чаще двух раз в году — в дни рош-гашоно и иом-кипур; субботы не соблюдает, торгует, курит и даже хвастает этим… Он не говорит по-еврейски, ест трефное и под фраком вряд ли носит лапсердак…
— Кстати, Нухим все еще в руках пристава?
Муня ответил не сразу.
— Отпустили… Вогнали в чахотку и отпустили… Скоро умрет…
Шимшон привскочил от удивления. Он знал, что людей гонят на каторгу, на поселение, сквозь строй, в тюрьму, но впервые слышит, чтобы вгоняли в чахотку… Такого наказания как будто и нет… Неужели пристав сам его придумал? Что ж, не беда, на всякую хитрость можно ответить хитростью…
Благодатная мысль, она пришла тихо и незаметно, как будто с черного хода:
— Нухим может излечиться, и очень даже просто… Надо пить молоко с салом…
Как хорошо, что он вспомнил рецепт!
Муня устремил глаза к потолку и прошептал:
— Поздно, он дышит уже одним легким.
Шимшон не совсем понимал, почему Нухим дышит одним легким, но по всему заключил, что делается это не из роскоши…