— Сукин сын, агитатор! Куда суешься? Какого черта ты его защищаешь? Кто он тебе, брат, сват, этот Ефим Исакович?..
Ефима Исаковича не хотят понять. Упрямцы твердят свое, молят и плачут, грозятся и снова упрашивают:
— Знаем, как это бывает… Начинают с того, что переделывают, а кончают тем, что ломают… Как торговали отцы и деды наши, так будем торговать и мы…
В таком случае он им ни капельки не уступит, пусть жалуются на него. Пожалуйста, хоть сейчас.
Раввин опирается на толстую суковатую палку, строго оглядывает инженера и сдержанно цедит:
— Это дерзость, молодой человек, позор! Вы выступаете против целой общины… Нехорошо!..
Распаленный Иося уже тут как тут:
— Обещайте нам, Ефим Исакович, подумать… Сейчас вы взволнованы…
Инженер перестает улыбаться, щурит глаза, словно изгоняя из них удивление, и сухо спрашивает:
— Я не понимаю, ребе, зачем они вас побеспокоили?
— Когда коршун преследует птицу, — звучит строгая аллегория, — птица ищет спасения за спиной человека.
— Вы оскорбили меня, ребе, я не заслужил этого…
Толкучка бурлит. Ефим Исакович, возмущенный, дергает пуговицы своей тужурки. Раввин сжимает палку, торгаши, ремесленники и нищие беснуются, угрожают анафемой новоявленному врагу.
Сто лет толкучка не ремонтировалась, сто лет понадобилось, чтоб народился изменник, предатель братьев во Израиле… Жестокое судилище окружает инженера. Он бледнеет, пугается, вот-вот он отречется от своих слов, признает незыблемость мира, разумность всего сущего, неизменность вещей…
Многоустая толпа умолкает, все взоры устремляются на высокую, толстую женщину с крепким, мясистым подбородком и париком, целомудренно скрывающим остатки ее собственных волос. Она бесцеремонно расталкивает евреев и с видом хозяина толкучки подступает к инженеру:
— В чем дело, молодой человек?
Голос у нее грудной, звучный, движения рук угрожающие, тяжелые.
— Что здесь творится, га?
Решительный взгляд в сторону толпы и еще один шаг к инженеру.
— Что вы молчите? Языки проглотили?
— Он хочет сломать толкучку, — почтительно шепчет ей Иося, и голос его мягко стелется, никнет. — Она мешает ему…
— На вас, Зельда, вся наша надежда. Нас хотят зарезать…
Она не слушает больше окружающих, выпрямляется и оглядывает инженера с головы до ног.
— А ты что скажешь?
Зельда замечает его улыбку, глаза с застывшим в них изумлением и пренебрежительно кривится:
— Откроешь ты, наконец, свой рот?
— Чего вы от меня хотите?
— Она хочет того же самого, что и мы, — отвечает ему торговка баранками.
Зельда поднимает свою тяжелую руку и опускает ее, как шлагбаум.
— Молчите, евреи, я сама поговорю с ним!
Ефим Исакович делает движение, чтоб уйти, но она заступает ему дорогу.
— Оставьте меня в покое, — просит он ее, глазами призывая на помощь человека с кокардой. — С какой стати вы так разговариваете со мной?
«Будьте свидетелем, Шимшон, — жалуется его взор, — надо мной свершается несправедливость…»
Зельда смеется дробным смехом, точно обдает его градом щебня.
— Молокосос! — гремит ее грудной голос, и руки высоко взлетают. — Сопляк! На, выкуси!
Она тычет ему под нос кукиш, и он, беспомощный, отшатывается. Он делает шаг по направлению к Шимшону и пожимает плечами, словно хочет сказать: «Объясните вы им, Шимшон, поддержите меня».
Шимшон срывается с места, расталкивает толпу и пробирается к инженеру. Пусть эта женщина только посмеет… Он не даст ей издеваться над ним…
— Остановите ее! Остановите! — кричит Шимшон, но голос его тонет в шуме.
Зельда даже не смотрит в его сторону.
— Как я смею! С какой стати! — передразнивает она инженера. — Эти евреи принадлежат мне с потрохами! Кто из них не должен Зельде денег?.. Грабить бедняков и ломать их добро не дам, руки у тебя отсохнут… Марш, евреи, по местам! Не бывать этому, не допущу!..
Она заносит свою тяжелую руку, и они шарахаются, точно над ними занесли топор.
Уховский сидит у своей лавки, играет цепочкой часов и подмигивает Федьке. Волнение евреев его не трогает: каменную лавку никто ломать не будет… Когда беспомощный взгляд инженера устремляется на него, он кисленько улыбается, делает сочувственный жест. И жест и улыбку он отпускает в кредит: кто знает, как пойдут еще дела Ефима Исаковича?
Зельда направляется в лавку Аврума, и за ней следует длинный хвост торгашей, ремесленников и нищих. Гостеприимный хозяин спешит подать ей и раввину стулья, остальные размещаются на прилавке, а кто победнее — у дверей.