Многое в тот день передумал Шимшон, многое пришло ему на память, только о смерти не подумал он.
Шимшон далек от мысли о ней. Сейчас его волнует жизнь. Он никогда не видел ее такой страстной, не ощущал так близко. Воздух распирает легкие. Все трудней и трудней ступать спокойным, размеренным шагом, не размахивать руками и стискивать зубы, чтобы не запеть. Какое наказание — видеть людей, провожать их сдержанным взглядом, казаться холодным и равнодушным, когда к каждому хочется подойти и дружески заговорить.
— Эй, газетчик!
Этот не обидится, с ним можно поболтать, он принадлежит всем.
— Как дела наши, дружище?
Он не совсем понял, морщит лоб и пожимает плечами.
Не сообразил? Ну, что нового на войне? Напираем? Десять тысяч пленных, три батареи и обоз в придачу? Нет, нет! Не в этом дело… Ему просто захотелось узнать… Перекинуться, словом — и ничего больше… Он недоволен? Напрасно! И отплевываться нечего. Нет так нет…
Суровый парень! Разносить такую весть — и не повеселеть ни чуточки… Притворяется! Кто поверит ему?!
— Постой, земляк! Здравствуй, солдатик!
Бедняга! На нем грязная, в заплатах шинель, он хромает и опирается на палку. Лицо обросло рыжим волосом, воспаленные глаза недоумевают.
— Весело у вас на фронте, га? Здорово австрийцев потрепали, бегут без оглядки?.. Что такое, немец озлился? Еще бы, не поможет, разобьем… В Восточной Пруссии?.. Земляк шутит… Какой выдумщик… Нас кроют?.. Ого-го-го! Весельчак какой… Всего хорошего, желаю выздороветь и вернуться… Что такое? Вшей кормить?..
Город переменился, все нарядились в хаки, звенят шпоры и сабли. Рядом с бравыми вояками штатские — жалкие карлики… Всюду герои, кресты на лентах, золотое оружие, смелые и дерзкие лица. Они на витринах, на страницах журналов, ступают гордо, в серых папахах и червонного золота погонах… Он раньше не замечал их, не видел… Довольно! Он не желает быть больше посмешищем! Долой костюм окопавшегося дезертира, тыловика…
— Эй, Фишка! Как живешь, милый?
Здоровенный парень, косая сажень, стыдно ему отчаиваться.
— Плюнь на это… Нет денег — не надо… Отец болен — даст бог, поправится… Из квартиры выселяют? Ерунда — не посмеют… Махнем, милый, на фронт… Вернемся — все будет по-другому… Туда идут дураки? Круглые идиоты?.. А герои, слава, преобразование мира?.. Ты, кажется, был уже там, приехал в отпуск и задержался… Да ты не дезертир ли, сознайся?.. Куда ты?.. Не беги от меня, Фишка… Я не доносчик, стой!..
К черту этот позорный костюм! В кармане у него десять рублей. Ботинки и подушка ему больше не нужны. Сегодня он купит себе солдатский костюм… Скорее домой! С крыши высокого дома ему кивает трехцветный флаг, тянется к нему, вот-вот оторвется от древка…
Улица выглядит буднично, словно ничего не случилось. Дом огромными окнами смотрит на толкучку, заваленную грязными перинами, железным хламом и тряпьем. Во дворе тускло и серо, вдоль и поперек растянуты веревки с бельем: синие и белые, развеваются над этажами штандарты нищеты…
Толкучка напоминает поле брани, не хватает только брошенных пушек и зарядных ящиков. Гетры французской и английской армий, сапоги солдатские и офицерские, гимнастерки и френчи, шаровары и брюки галифе. Пояса немецкие, австрийские и русские, горы фуражек, шинелей, ранцев и фляг… На каждой вещи следы пули, комочек грязи или ожог. Запахи галлипольских поражений и галицийских побед, сарыкамышских испытаний, отступлений и разгромов смешались в мощный аромат войны. Оттого так близки Шимшону эти трофеи, так дорога каждая царапина на них… Он трогает солдатский картуз, нежно гладит околышек неизвестного героя, примеряет пояс с орлом на медной бляхе и ищет на нем следов истории. Так и хочется сказать: подайте мне гимнастерку из-под Перемышля, шаровары из Мазурских болот и сапоги победоносной Кавказской армии…
Егуда-сапожник оглядывает его, одетого в военную форму, и ничего не говорит. Манера упрямца не изменилась.