Взводный больше не смеется, он отводит Шимшона в сторону и заводит с ним разговор на еврейском языке:
— Мы, слава богу, свои, Шимшон, евреи, расскажи мне все, не стесняйся…
Близится полночь. Израиль Бык слушает невеселую повесть о мытарствах и скитаниях, слушает и расспрашивает, он хочет знать все, абсолютно все.
Кузьмичев прерывает их. Он трогает командира за рукав и с укором шепчет:
— Опять письма не прочитал… Третьи сутки пошли…
Он зажигает свечу, сует ее в руку Шимшону и начинает почему-то суетиться. Взводный осторожно расправляет письмо и, прежде чем читать вслух, пробегает его глазами. Кузьмичев быстро успокаивается, садится на пол, обхватывает коленки руками и устремляет на друга жадные, немигающие глаза. Свеча бросает яркий свет на густо исписанную четвертушку бумаги, и строки вытягиваются пред Шимшоном.
— «Здравствуйте, глубокоуважаемый муж мой Ипполит Иваныч. Шлет вам низкий поклон жена ваша Степанида Федоровна и желает вам благополучия и в делах ваших всякого успеха. Низко кланяется вам ваша тетушка Лукерья Павловна, и еще кланяется сосед наш Иван Галактионыч. Сообщаем вам, Ипполит Иваныч, что все мы живы и здоровы, чего и вам желаем. Еще кланяется вам бабка Серафима Тимофеевна и шлет вам низкий поклон. Еще просил вам кланяться братец ваш Андрей Иваныч. Сообщаем вам, глубокоуважаемый муж мой Ипполит Иваныч, что родился у нас сын, как того вы сами желали, в полном здравии и счастье. Что касаемо соседа нашего Стеньки Беззубого, то мы его с божьей помощью отвадили, не показывается боле. Корова наша Пеструшка и кобылка Гнедая в полном здравии и благополучии…»
В письме всего этого не было. Шимшон прочитал другое:
«Еще сообщаю вам, глубокоуважаемый муж мой, что наказал нас бог за грехи наши и родилось у нас мертвое дитё — девочка… Что касаемо соседа нашего Стеньки Беззубого, то сладу с ним нет. Пристает, душу выматывает, и нет у меня сил больше терпеть… Прахом идет наше хозяйство. Пеструшка занемогла, молока более не дает, а кобылку Гнедую ликвизировали. Заместо лошади квитанцию оставили…»
— Хорошо! — сияет Кузьмичев. — Спасибо, Израиль Матвеевич, обрадовал ты меня…
Он заворачивает письмо в газетную бумагу и сует его в патронташ.
— Сделай милость, Израиль Матвеевич, напиши ты ей несколько слов… Опять неделя зря пройдет…
Взводный не заставляет себя просить, растягивается на скамье и, не прислушиваясь к диктовке Кузьмичева, бегло пишет:
«Здравствуй, Степанида Федоровна!
В первых строках моего письма сообщаю тебе, что я жив и здоров, чего и тебе от всего сердца желаю. Письмо твое я получил, и больно было мне узнать о смерти нашего любимого дитя. На все господня воля. Что касаемо кобеля Стеньки Беззубого, мой тебе совет — не поддаваться, а в случае нужды бей коленками промежду ног, враз охота отпадет. Не больно с ним ссорься, не то, сволочь, хату спалит…»
Кузьмичев в сотый раз повторяет «хорошо», хвалит супругу и желает ей много лет здравия, а отделенный пишет:
«А свяжешься с ним, сука, на свою погибель, приеду — убью, в живых не оставлю… С солдата не взыщут, еще похвалят…».
— Готово, давай конверт.
— Постой, постой, — просит Кузьмичев, — припиши еще: «Что касаемо до Израиля Матвеевича, друга нашего, то решил я не покидать его до последней минуты… Даст бог, война кончится, и приедем с ним в деревню…»
Взводный приписывает:
«Главное, не давай мужикам повода, чтоб не срамили меня пред народом… Береги себя, и помогай тебе бог… Снилось мне прошлой ночью, что мы в нашей речушке рубахой пескарей ловили, должно быть, к добру…»
В вагоне все спят. Солдаты лежат рядами на нарах. За спиной Шимшона громко храпит взводный, часто ворочается Кузьмичев. Впереди лежит молодой солдатик — неугомонный плясун. Он вскакивает, бормочет, вскрикивает и снова засыпает. Свеча погасла, в печке догорают угли, холодный ветер сочится из щелей. Шимшон не спит, кутается в шинель и ждет утра. Ночь тянется, гнетет мраком и тоской.
Шимшон лежит с открытыми глазами и думает. Почему они смеялись над ним? Что бы это значило?
Приходит утро. Первым вскакивает командир. Веселым окриком он будит солдат и смеется. На стоянке он трет лицо снегом, кроша белые глыбы жаркими руками. На печке вскипают бачки. Кузьмичев развязывает свой мешок, выкладывает кусок сала и подзывает взводного и Шимшона. От раскаленной печки становится жарко, и кто-то раскрывает дверь. В широкую щель зима врывается легкой и прозрачной дымкой. Из вагона видны заснеженная станция, заиндевевший колокол и неторопливо разгуливающие солдаты.