Больше он не проронил ни слова. На станции Подволочиск взводный явился с жандармом.
— Прощай, Шимшон, — сказал он, — всего хорошего… Не сердись на меня… На фронте тебе делать нечего… Не забывай нас…
Шимшона приводят в арестантскую. Щелкают затворы, скрипит дверь, и суровая рука вталкивает его в камеру… Точь-в-точь как в романе «Каторжники»: враги торжествуют, жертва под замком. Теснота и грязь, спертый воздух и надписи узников на стенах, предсмертные стихи и вместо подписи пронзенное стрелою сердце. Заключенные молча встречают его, оглядывают, перемигиваются. Сейчас они бросятся к нему, и начнутся издевательства… Он отдаст им все, что у него есть, но им этого будет мало. Тюремщики с одной стороны, арестанты — с другой, они до смерти замучают его.
Через решетки окон виден вокзал и военный эшелон на путях. Вдали сереет шинель у вагона. Может быть, это Кузьмичев, молодой солдатик — неугомонный плясун или взводный… Добрый человек! Мог ли он подумать, что невинного Шимшона посадят в тюрьму, в камеру воров и убийц? Если бы ему дали знать! Только намеком. О, жандармам не поздоровилось бы! Взводный Израиль Бык прежде всего любит справедливость. Ему ничего не стоит собрать свой взвод, подступить к тюрьме, окружить ее и повести правильную осаду…
Эшелон трогается с места и словно нехотя пускается в путь. Ему нечего спешить, он оставил здесь пассажира, обрек его на страдания и одиночество. Зеленый флажок — последняя надежда — рвется, трепещет и, насильно увлекаемый, исчезает вдали.
Шимшону обидно и тяжело. Как легко люди покидают друг друга в беде, бросают в несчастье… Где человечность, сочувствие и отзывчивость? Жандармы теперь могут делать с ним что угодно… Он — бездомный и одинокий… Кто за него заступится? Его оденут в грубый арестантский халат, закуют в цепи, запрут в одиночную камеру. Там он будет томиться, молить о пощаде и плакать. Раз в месяц к нему будут приходить на свидание родные. Отец заплачет и все-таки скажет: «Мои пророчества сбылись, я говорил, что он окончит жизнь в тюрьме…»
Из глаз Шимшона бегут слезы. Окно мутнеет, все сливается перед глазами. Он напрягает зрение, чтоб разглядеть людей, — напрасно. Слезы закрывают свет, между ним и миром встает туман…
В камере одни евреи, оборванные и искалеченные, с жалким скарбом и множеством детей; они говорят по-еврейски со странным акцентом, употребляя непонятные слова. Кто они? Как попали сюда? У стены сидит девушка с большими черными глазами. Платье ее изорвано, и она стыдливо кутается в рваный платок. У нее полные, розовые руки и раздвоенный подбородок. Что она сделала, какое преступление совершила? Убила? Ограбила? Нет, нет, ей не место здесь… Сосед ее справа, старик с длинной бородой, — этот, несомненно, фальшивомонетчик, один из тех, кто в тайном подземелье чеканит монету… Другой, со шрамом на щеке, — типичный дезертир, должно быть, бежал с фронта… Лежащий в углу молодой человек, конечно, из компании Мишки Турка или Мозеса. Видно по всему… Судьба к нему немилостива. Он рвется к свету и славе, жаждет счастья, а она тянет его на путь бесславия и позора…
— Что с вами, молодой человек, — спрашивает старик, — почему вы плачете?
Шимшону противен этот старый злодей. Он отворачивается от него.
— За что они вас арестовали?
Неожиданно вмешивается молодая девушка с полными, розовыми руками и раздвоенным подбородком:
— Зачем тебе, отец, допытываться? Человек не хочет говорить, и не надо…
С нею бы Шимшон с радостью поговорил, только бы она к нему обратилась.
Старик широко разводит руками и высоко поднимает брови. Недоставало только, чтобы еврей еврею не доверял.
Шимшон думает, что отец этой милой девушки не может быть преступником, и решается ответить ему:
— Я страдаю невинно… Бог им судья, они несправедливы ко мне…
— Хорошо! — соглашается старик. — Но все-таки, что вы сделали?