Девушка вопросительно смотрит на Шимшона, и он не в силах отказать ей.
— Я — доброволец… Моя маршевая рота ушла на фронт…
— А вы отстали?
— Нет, меня сняли с эшелона. Я не приписан к полку и не имею права следовать на фронт…
— Ну? — недоумевают окружающие. — Дальше?..
— Вот и все…
— Только-то? — с мрачной улыбкой спрашивает старик. — И вы потому плачете, что вас туда не пускают?
Все переглядываются и улыбаются, только девушка почему-то краснеет и нежно смотрит на него. Старик гладит ее руку, и глаза его наполняются слезами.
— Не надо, отец, успокойся, — нервно кутаясь в шаль, просит она, — пора уже забыть…
Он стоит посреди камеры, высокий, прямой, как патриарх, с головой, опущенной на грудь; худые его плечи часто вздрагивают.
Как легко иногда ошибиться, несправедливо заклеймить человека! Что в этом старике дурного? Несчастный окаменел от горя, сейчас он поднимет руки, устремит к нему глаза, и прозвучит пророческая речь…
— Доброволец, — печально усмехаясь, говорит он, — доброволец… Э-эх, дети, дети, зачем вы жизнь свою отдаете нашим врагам?!
Шимшон хочет возразить, что нет большего счастья, как умереть за родину, но, прежде чем он успевает раскрыть рот, в помещение входит жандарм. Он окидывает всех строгим взглядом, делает Шимшону знак следовать за ним и приводит его в небольшую светлую комнату.
Первое, что Шимшон видит пред собой, — это большой портрет царя в багетной раме, карту военных действий и трех жандармов вокруг стола. Двое из них сидят по бокам, третий, в форме жандармского офицера, в пенсне, склонился над бумагами.
— Садитесь сюда, поближе, — приветливо приглашает его офицер, — не стесняйтесь.
Почему он должен стесняться? Он не заставляет себя просить и садится. Судя по всему, тут знают, как обращаться с людьми.
Следуют обычные вопросы: имя, отчество, фамилия, возраст, вероисповедание и отношение к воинской повинности. После каждого ответа офицер поднимает голову, и молния вспыхивает на стеклышках пенсне.
— Еврей… Доброволец… Очень приятно… Похвально… Ваши воинские документы…
У него их нет… Все произошло так быстро… В два дня… Ицкович ему никаких бумаг не дал…
— Допустим… может быть… — соглашается допрашивающий. — Человек проникся вдруг чувством, внезапно решил… Очень вероятно… Вот только скажите мне, какие выгоды видели вы для себя в армии?..
От него требуют правды, и ему нечего скрывать ее. Евреи должны заслужить доверие русского народа, доказать преданность родине кровью своей…
— Правильно, правильно, — искренне доволен офицер, — рассуждения вполне патриотические… Гарантий только мало…
Манеры офицера безукоризненны, в голосе звучит едва уловимый укор.
— Царя иудейского вы распяли, — совершенно серьезно говорит офицер, — где гарантия, что царя православного не казните?
Нет, нет, на этот счет он может быть совершенно спокоен, евреям ничего, кроме равноправия, не надо… И что стоит воля человека рядом с волей всевышнего, разве не он руководит судьбами царей?.. Впрочем, Шимшону все это глубоко безразлично. Его сняли с эшелона и лишили возможности следовать на фронт. Пусть господин офицер сейчас же распорядится…
Господин офицер настаивает на своем:
— Нет, вы согласитесь, что это было чудовищно… Казнить спасителя, которого мир веками ждал!..
Еще раз Шимшон уступает. Он не только принимает на себя вину римлян, но и сурово осуждает невинных предков. Только бы ему дали догнать маршевую роту.
— То дело старое, — вдруг вмешивается другой жандарм, — а зачем вы, жиды, кровь нашу пьете? Христианскую душу на пасху губите?
Это недоразумение, честное слово, недоразумение. Он, Шимшон, ручается — крови христианской они не пьют…
Какое ему до всего этого дело? Разве в этом его обвиняют?.. Он оглядывается и видит четвертого свидетеля их разговора — царя в багетной раме. Четыре головы дышат на Шимшона ехидством и злобой. Электрическая искра зажигает стеклышки пенсне жандармского офицера, и Шимшон видит себя в них раздавленным и жалким…
Печальные дела повторяются… Солнечный осенний день. Школьный двор народного училища. Стройное и строгое здание, обнесенное камнем и железом, с высокими, густыми кленами и душистой акацией вдоль стены. На лестнице — высокая, полногрудая начальница Мария Ивановна Целяриус. Она мило улыбается маленькому Шимшону, гладит его по голове и шепчет ему ласковые слова. «Дети, — сзывает начальница детвору, — идите сюда…» Вокруг нее — ученики; еще возбужденные игрою, они медленно затихают и с нетерпением ждут, что она скажет им. «Детки, — звучит ее ласковый голос, — к нам поступил еврейчик… Смотрите любите его, не обижайте!» Она уходит, а Шимшон робко спускается по лестнице во двор. Ученики четвертого класса обступают его, увлекают в дальний угол двора и кричат ему в ухо: «Ой, вей мир!», «Сруль, Круль, Мошка-вошка!», «Жид, жид, жидюга, приходи ко мне сюда!» Шимшон не совсем понимает, чего от него хотят, и просит их говорить по очереди. Тогда Полишвайка, здоровый мальчик в алой рубахе, подставляет ему ножку. Повиляев, рослый парень в сапогах, плюет Шимшону в лицо. Герман запускает в него камнем. А тихоня Петров все это с насмешкой наблюдает.