— Посмотри, Дувид, кто к нам пожаловал! Боже мой!..
Дувид поднимает голову и как будто чего-то ждет.
— Здравствуй, отец! — протягивает ему Шимшон руку. — Как здоровье?
Старой неприязни как не бывало… Они дружно беседуют, расспрашивают друг друга, смеются над минувшими невзгодами. Рухл покидает их: канун субботы, ее ждет дело. Счастливая, она любуется ими, радуется их теплой, сердечной беседе, и единственное ее желание — чтоб мир этот не прерывался никогда.
— Ты кстати приехал, — говорит отец, — у меня дивный отрез на костюм для тебя… Пора сбросить тужурку, ты уже не мальчик.
Он склоняет голову набок и опускает глаза.
— Не стоит, отец, тратиться, — возражает сын, — бог даст, я устроюсь на службу, купим готовый костюм, подешевле…
Он заглядывает отцу в глаза и делает открытие, что они добрые, серые…
— Пора стать для семьи подспорьем. Полный дом едоков, а кормилец один.
Отец и слушать не хочет, глупости какие!
— Не собираешься ли ты объявить меня стариком?.. Рано, сынок. Я поработаю еще — и на славу.
— Ты не понял меня, отец… Нет нужды ждать, когда ты из сил выбьешься. Ты достаточно потрудился на своем веку.
Молчание. Отец и сын переглядываются.
«Вот ты какой, — говорят глаза родителя, — чужая сторона научила. И слава богу, мир в семье — божье благословение».
«А я не знал, — отвечают глаза сына, — что так сильно люблю тебя. Сердце мое радуется, точно я впервые нашел тебя…»
Как в праздничный день, на столе появляются фисташки. Рухл берегла их для гостей, но может ли быть гость более желанный, чем Шимшон? В глухих тайниках своих она находит тонкий ломтик медового пряника, сохранившийся с давних пор. Сын рассказывает о большом городе, о евреях-извергах, населяющих его, о Мозесе, о Турке и Егуде-сапожнике. Дувид-портной заслушался, забыл обо всем на свете, глаза его сверкают, чудесный рассказ о неведомом мире взволновал его до слез… Как страстно он любит новости, забавные и трогательные истории!.. Этот Шимшон порядочно изменился, так приятно послушать его.
Фисташки съедены. Темнеет. Зажигается в небе первая звезда, и наступает праздник. В доме убрано, все углы чисто вымыты. Отец встает из-за стола и спрашивает:
— А теперь чем ты думаешь заняться?
Разве он не сказал уже, что готов на все, на всякий груд, чтобы стать для семьи подспорьем?
— Не все ли равно, кем быть? Конторщиком, переписчиком, приказчиком…
Отец надевает белую крахмальную манишку и гуттаперчевый воротник, повязывает галстук и становится неузнаваемым. Никакого сходства с Дувидом-портным. Его пригласили петь сегодня в синагоге, блеснуть своим искусством. По этому случаю он надевает свой черный сюртук с атласными отворотами…
— Мой тебе совет, Шимшон, пойти к Иосе и добиться у него прощения. Он выведет тебя в люди… Через год ты и себе и нам поможешь. Пора выбросить из головы книжную дурь…
К Иосе-пьянице на толкучку? Как будто свет клином сошелся.
— Бог с ним, я к нему не пойду. Уж лучше поступить в контору. От главного бухгалтера до компаньона фирмы — один шаг.
Отец насмешливо смотрит на сына и не удерживается от резкости:
— Не надо фантазировать и завидовать другим. Довольствуйся малым. Зависть до добра не доводит…
На себя посмотрел бы. «Не завидуй»… А сам чужого успеха не переносит…
— Я могу, наконец, стать приказчиком. Приказчик — будущий коммивояжер, доверенное лицо, а там — и собственник фирмы. Все коммерсанты были раньше приказчиками. Они скромно жили, копили гроши и богатели… К Иосе я не пойду…
Отцу не нравится упрямство сына, он дергает галстук и роняет на пол булавку с поддельным камешком.
— Одесса тебя, видно, ничему не научила. Ты был упрямцем и им остался… Можешь делать что хочешь, хоть головой о стенку биться, меня это не касается…
Рухл появляется на пороге, в глазах ее ужас, за спиной мужа она жестами умоляет Шимшона молчать.
— Ты напрасно сердишься, отец, — едва владея собой, говорит сын, — я не хотел тебя обидеть…
Еще одно резкое движение — и булавка снова на полу. Дувид-портной долго ищет ее, с шумом отодвигает стулья, задыхается от гнева и усталости. Булавка точно сквозь землю провалилась. Не дом, а могила, упадет что-нибудь — лучше не ищи… «К Иосе я не пойду…» Какое чванство, сколько гонора!.. Ничего не знает, ничему не научился, а самолюбия на барина хватит… Не хотел меня обидеть… Какая милость, добряк нашелся! Не повезло мне с детьми… Наказал бог… Подумать только, где застряла эта проклятая булавка, — за ножкой шкафа… Три года целься в такую щель — не попадешь…