Он стоит сейчас пред дверьми большого магазина, повторяет про себя обидное «нет» и думает, что населяют этот дом людоеды.
— Даю голову на отсечение — это сумасшедший Шимшон!
Мунька оглядывает его с головы до ног и, разочарованный, кивает головой.
— Ну, господин путешественник, какие вы страны открыли, где ваш Пятница, фантазер?
Нечего сказать, теплая встреча, спасибо и на этом.
— Почему «сумасшедший»? Что я тебе плохого сделал, обманул, ограбил?
Муня не перестает оглядывать Шимшона, улыбается и говорит:
— Где твои удачи, где золотые горы? Что-то не вижу я твоих богатств.
Шимшон полагает иначе:
— Я видел, Муня, свет, я много перетерпел и перестрадал. В Одессе столько нового, что ты и представить себе не можешь. Подумай только — в доме моем было триста квартир, и я знал только трех соседей. Полный двор воров, и никто друг у друга не крадет.
Муньку не удивишь сказками, Шимшон часто выдает сны за действительность.
— Фантазеры, Шимшон, хуже разбойников, они губят себя и других. Таких людей надо держать под замком.
— Одесса полна воров… Но что это за странные люди! Они не прячутся, и никто не клеймит их позором. У них жены, матери, как у самых благородных людей. Они студенты, ученые и в то же время воры. Видел ты что-нибудь подобное?
— Что же, там полиции нет? — ехидно спрашивает Муня.
— Как нет? Есть… Говорят же тебе: они все там заодно и не выдают друг друга.
Терпение! Уж он этого лгунишку Шимшона припрет!
— А богачи в Одессе тоже воры?
— Только не богачи…
— Значит, — торопится Муня с выводом, — бедняки все грабители, а богачи — святые люди? Ну чем ты, Шимшон, не черносотенец? Чем ты лучше Пуришкевича? Крушевана? Они то же самое говорят.
Тут уже Шимшон теряет терпение:
— Кто тебя сегодня накрутил, граммофон? Придержи свой язык, торговка!
— Так-то ты разговариваешь со старым другом… Загордился. Одесса-мама научила.
— Я не горжусь, Муня. Я прошу тебя только не смеяться. То, что я видел в Одессе, в неделю не перескажешь. Об одном только Израиле Быке на сутки разговора хватит. Не называй меня черносотенцем, никакой разницы между мною и тобой нет.
Муня хмурится, лицо его становится серьезным, и голос звучит высокомерно:
— Разница между мною и вами — огромная! У меня имеются принципы, а у вас их нет, вы принимаете взятое напрокат за свое, а я строго отделяю свое от чуждого…
Кто это «мы», какие «принципы», что с ним?
— Так… вообще… — оправдывается немного смущенный Муня. — Это вроде поговорки…
«Поговорки? — про себя иронизирует Шимшон. — Подслушал у Нухима и приплел…»
Незаметно они уходят за черту города, пересекают зеленое поле возле кирпичной тюрьмы и спускаются к валам старинной, елизаветинской крепости. Здесь они растягиваются на траве, отдыхают и смотрят в небо. Муня все еще распекает своего друга, ворчит, огрызается и то и дело прерывает его страстную речь.
Муня изменился за время разлуки. Ни шагомера, ни компаса у него уже нет, — с этим ребячеством покончено. Задумываясь, он держит корпус прямее, говорит по-прежнему холодно и монотонно. В носу не ковыряет, чаще прибегает к платку, встряхивает его и, развернув, прикладывает к носу, точно затем, чтобы закрыть на это время лицо.
— А ты где служишь? Все еще в лавке Уховского?
Ответ несколько задерживается, Мунька задумался и не расслышал вопроса.
— Три месяца хожу без дела, но на днях отлично устроюсь…
Даже отлично! Очередь торжествовать за Шимшоном.
— Так-то, Мунечка, друга распекаешь, а сам тротуары шлифуешь. По улицам шатаешься… И кто это тебя на днях подхватит?.. Я хоть свет повидал, а ты что успел?
Муня проявляет вдруг необычайное легкомыслие:
— Я и тебя устрою. Через две недели нас будут рвать на части. «Сюда», — скажет один; «Сюда», — потянет другой… Хотите быть главным приказчиком, бухгалтером, конторщиком, кем угодно? Милости просим! Я обошел, Шимшон, все лавки и переписал, кто когда призывается. После первой же мобилизации город положительно опустеет. Две недели терпения — и мы будем на коне…
День подходит к концу, давно забыты недавние споры, неприязнь первой встречи. Все уже пересказано. Над городом простерлась ночь, бледный свет мерцает в окнах тюрьмы.
Речь заходит о каторжниках, о невинно осужденных, о повешенных и замурованных в этой темнице. Муня говорит страстно — он повествует о людях, брошенных в подземелье, о мучителях и жертвах, о пытках и казнях. Шимшону жутко и любопытно, он закрывает глаза, забывает о ночи, о каменных мешках за тюремной оградой и о самом себе…