— В каких грехах каяться? — спрашивает Янкеле.
На него устремляются недобрые взгляды. Он ничем не лучше других и не смеет возражать.
— Во всех грехах к ближнему, — отвечает дайон. — Сегодня иом-кипур, день небесного суда. Кого там осудили, тот здесь уже мертв…
— Боже мой, — шепчет Эля, — нас вовсе не считают евреями. Ни субботы, ни рош-гашоно, ни иом-кипура… Как только господь терпит нас…
Совершенно очевидно, это — расплата за прегрешения. Они поплатятся своей жизнью за нарушение святого дня.
Снова Авремл стучит по столу, строгий голос его требует внимания:
— Не будем медлить, евреи!
— Покаяние так покаяние, — соглашается Янкеле. — Кто первый?
Он напомнит еще Авремлу о себе, дайте срок.
Никто не спешит каяться, каждый уступает очередь другому.
— Бросим жребий, — предлагает, завязывая узелок, Эля. Благодарный хозяину за недавно оказанное внимание, он предоставляет ему первому эту честь.
— Дурак, — тихо шепчет ему Смоляров и вытягивает узелок.
Он бледнеет, закусывает губу, озирается и видит кругом довольные лица.
— Поменьше спеси — ты пред богом, — предупреждает его Авремл.
Смоляров еще больше бледнеет, стискивает челюсти и, ударяя себя в грудь, тихо шепчет:
— Я буду правдив, как пред господом богом. Я грешил, был вероломен, грабил, обвешивал бедняков, скупал краденое, давал деньги в рост, не жалел вдов, обижал сирот… Звал умирать за царя, лгал, что война — конец голуса.
— Сознайся в своем чванстве, — прерывает его Янкеле.
— Я был высокомерен, заносчив, кичился родством своим с любавичским ребе… Я был груб с простым народом, надменен с беднотой…
Признания Смолярова смущают Элю-приказчика. Он впервые видит хозяина униженным. Наконец-то он сознался в самом главном: «Я был груб с простым народом, надменен с беднотой…»
Выражение удовольствия сменяется тревогой, никто больше не улыбается. Кому теперь нести бремя признания? Узелок в руках дайона. Нет пророка в своем отечестве! Суровое молчание. Один Янкеле не скрывает своей радости. Наконец-то и на его улице праздник!
— Прости, господи, мои прегрешения… — начинает дайон.
Авремл зажмуривает глаза и не раскрывает их. То ли полон он благочестивого трепета, то ли стыдно ему глядеть людям в лицо.
— Я злословил, лгал, враждовал, обманывал… Я желал смерти раввину, жаждал его гибели, чтобы занять его место… Я чернил сына его Янкеле перед общиной, возводил на невинного ложные обвинения, позорил и унижал его…
— Вспомни о доносах, подкупах и ходатайствах, — напоминает ему Янкеле.
— Я доносил губернатору, — искренне кается дайон, — полицмейстеру, приставу, городовым, что Янкеле враг царя Николая, скрывает у себя социалистов и творит беззакония… Господи, прости меня, я ходатайствовал перед министром, чтобы расправились с врагом моим, убрали его из города и сослали в Сибирь.
— Тише! — предупреждает кто-то у дверей. — Инспектор идет!..
В одно мгновение цеха не узнать. Шимшон пускает бормашину, метчик впивается в железо. Прессы взмахивают рычагами, стая молотков обрушивается на подковы, и встает оглушительный звон.
— Набросьте на меня, Эля, вашу грязную тужурку, — говорит Смоляров, — вы и без нее похожи на водовоза.
— Спрячьте бороду, Авремл, — шепчет ему Янкеле и проводит грязной пятерней по своему лицу. Ладонь отпечатывается на лбу. Чистота в таком деле скорей помеха, чем добродетель.
— Что вам говорит ваше сердце, Юдл? — спрашивает Меер-Бер. — Мое разрывается на части.
Комиссионер грозно сдвигает брови и отвечает:
— Погибель так погибель, лишь бы со Смоляровым…
— Побойтесь бога! — пугается шапочник. — В такую минуту желать ближнему несчастья!..
— Это враги наши, Меер-Бер. Как вы этого не видите? Завтра окончится война, и они снова нас запрягут.
— Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха!..
Гомберг разрывается на части; он хохочет, хватается за бока и локтем подталкивает инспектора:
— Оглянитесь, Иван Иванович, посмотрите на них… Рабочие, труженики с пеленок. Можно сказать, с утробы матери… Откуда вы взяли, что у меня здесь торговцы и резники?..
Легко сказать «оглянитесь, посмотрите»… Фабричный инспектор едва держится от выпитого вина на ногах. Форменный картуз сполз на глаза, а из-под козырька виднеется один нос — крупный, синеватый, с воспаленным кончиком. Гомберг держит инспектора за талию и с жаром говорит:
— Вы насмешили меня, Иван Иванович! Можно сказать — уморили…
— Гм… Гм… — хмыкает инспектор. — С утробы, говорите… с пеленок?..