— Я не то имел в виду. Евреи сами по себе, а мы сами по себе. Что получит наш брат бедняк, такой, как вы и я? Мой папаша, когда случалось прикончить пристава, офицера или богатого дядю, говорил: «Нашему брату бедняку все равно, кого душить — барина или барскую собаку». Как вы думаете?
Я не сразу понял, куда он гнет, и повторил:
— Я уже сказал вам, нам, евреям, не на что жаловаться.
— А крестьянам? Они тяжело работают, сердце болит, глядя на их бедность. Рабочим тоже не сладко живется.
Лицо Иойлика преобразилось, оно стало суровым, морщины, словно трещины, рассыпались по лицу, и в глазах сверкнул подозрительный огонек.
— Вы правы, всех, конечно, жалко, — ответил я. — Не сердитесь, я не то хотел сказать.
— Покойный папаша меня учил, — останавливает меня Иойлик, — важно не то, что человек проговорил, а на чем он проговорился… Я не сержусь, но, по моему маленькому разумению, нашему брату бедняку надо иметь свою власть. Слово за вами, учитель.
Легко сказать «слово за вами», а вдруг ему не угодишь?
— Я думаю, — скрепя сердце отвечаю я, — что беднякам от этого хуже не будет.
Иойлик хлопает меня по плечу, улыбается и говорит:
— Так бы сразу и сказали. Я вижу теперь, кто вы такой… В добрый час, вы в нашей компании… Мы такие с вами дела натворим — ого-го-го-го!
До меня не сразу дошла причина его радости, я, кажется, ничего особенного не сказал.
— Какую компанию имеете вы в виду, контрабандистов? Простите, я вам не компаньон.
— Успокойтесь, дорогой учитель, не туда я вас зову. И вовсе я не контрабандист, а такой же честный человек, как вы. Прогуляйтесь на бойню, и вы увидите мою работу. Папаша мой говорил: «Граница — мама, она накормит, профессия — друг, она не выдаст». Я плюю на румынские шали и турецкие ковры, у меня более важное дело. Не верьте слухам, я сам распространяю их. Лучше слыть контрабандистом, чем политическим… Я говорил уже вам, в Бессарабии у меня два полка, в любой момент я — генерал. Эти люди пока действуют словом, убеждают румынских рабочих нас поддержать, когда вспыхнет вторая революция… Понимаете?.. Это чистое, святое дело, никакой фальши, можете мне верить.
Так вот он кто такой — мастер расставлять сети. На этот раз Иойлик промахнулся.
— Не трудитесь, Иойлик, я не вашей компании человек. С меня хватит одной революции. Больше того, что мы получили, никто нам не даст. Ваша затея приведет нас к самодержавию.
Он молча оглядел меня, засунул руки в карманы и с независимым видом замурлыкал себе под нос песенку.
— Это ваше последнее слово?
— Да.
— Тогда идите и держите язык на привязи. Мой покойный папаша говорил: «На дураках границы держатся».
3
Я вернулся в свой закуток на квартире Нусона, сел за алгебру и склонился над задачей с двумя неизвестными. Я решил ее уже однажды и где-то вывел, чему равны икс и игрек. Напрасно силюсь я вспомнить, заглядываю в учебник, пытаюсь что-либо понять, моя бедная голова занята другим. Времена царизма а бесправия прошли, но почему моя жизнь не стала лучше? Никогда еще нужда так не томила меня, никогда голод так долго не тянулся. Легко ли решить, чему равны икс и игрек, когда кружится голова и хочется есть. Революция обратит землю в рай, всем будет хорошо, исчезнут несчастья, бедность, и терпеть осталось недолго. Ничего, говорят, сразу не делается, с таким делом торопиться нельзя, но как быть с тем, что силы иссякают, кости от истощения выпирают наружу, как пружины из старого матраца? Я никогда не представлял себе, что костей этих так много… Моя жизнь идет под уклон, ни быстро ходить, ни взбираться по лестнице нет мочи. В детстве я засыпал с ощущением полета в бескрайнюю высь, теперь мне видится бездна, и я камнем падаю вниз. И все же благословенна революция, она вернула мне надежды на радость и счастье. Что бы ни говорили о политике, о строе, программа моей жизни принята — я буду врачом, знаменитостью. Таков ответ на задачу с двумя неизвестными: икс — врач, игрек — знаменитость. Немного мужества и благоразумия — все, что необходимо сейчас. Надо себя убедить, что я вовсе с каждым днем не слабею и слезы не так уж часто бегут из глаз. Придут недобрые мысли, и они порой увлажняются, велика ли в этом беда? В трудные минуты мне действительно хочется петь, песней вытеснить печаль. Мало ли что при этом в голову придет, засядет мысль, что с последней песенкой и душа моя изойдет, замрет последняя капля жизни. Все это пустое, революция повернет все на новый лад, не придется выпрашивать хлеба, жаловаться на голод и нужду. Только бы выжить, перетерпеть… Больше мужества и веры, начать хотя бы с того, чтобы сейчас же достать денег на обед, раздобыть их без отлагательства. В столовой могут не поверить в кредит, а случись отказ — не беда, у тебя припасен двугривенный. Когда старый Паис в недобром настроении, ему ничего не стоит отказать. «Не упрашивайте, учитель, — скажет он, — сегодня мне не до вас… Я в ваши годы неделями обходился без обеда…»