Боже, до обеда уйма времени, какими пустяками полна моя голова! В алгебре непочатый край, до утра не управишься, о какой еде может быть речь, никто без денег меня не накормит. Задача решается просто: икс — минус обед, игрек — минус ночной сон.
Решение верное, хоть и неприятное… Возможно и другое: отложить голодовку до следующего дня. Сытно пообедать — и шабаш. После утренних треволнений надо хоть немного поесть, чуть подкрепиться…
Дверь комнаты открывается, входит Идл-переплетчик и его помощник — отпускной солдат Либензон. Оба возбуждены и на ходу обмениваются резкими замечаниями.
— Рассудите нас, учитель, человек вы умный, образованный. Мы спорим с ним вторую неделю, скажите ваше веское слово.
От переплетчика песет запахом кухни, селедки и картофеля, от солдата разит махоркой и по́том.
Я жадно вдыхаю аромат пищи и отшатываюсь от солдата.
— Вы не видели еще, учитель, такого упрямца. Я говорю ему: «Не играйте им, Либензон, на руку, не помогайте немцам, они наши враги. Как можно бросать фронт, немцы разве оставили наши земли? Распустили свое войско? Свергли своего императора? Кого вы спасаете, Вильгельма?» Жена моя говорит мне: «Побойся, Идл, бога, сын твой третий год страдает на фронте, к чему тебе война, пожалей свою кровь». Я ей вот что говорю: «У меня паршивая нервно-воспалительная грудь, но если бы на это не посмотрели, я сам надел бы шинель. Воевать — так воевать до победного конца!»
К аромату пищи примешивается запах клейстера, противный запах! Я отворачиваюсь от переплетчика и сразу же об этом жалею. Идл мог бы дать мне взаймы, двадцать копеек не большие деньги, у всякого бедняка найдутся.
— Выслушайте теперь мнение старого солдата, — возражает Либензон. — Мы сидим уже в окопах год. Мы истощали, заживо гнием на вонючей соломе, вши нас поедом едят. Стрелять нечем, снарядов подвезти не на ком. Днем роешься, как крот, в земле, ночь проводишь без сна. Враг душит, бьет без пощады. Не смерти боишься, страшно подумать, что этой каторге нет конца. Одно из двух — либо мир, либо братание, мы тоже люди, тоже жить хотим.
Неужели Идл не даст двадцати копеек? — тревожит меня опасение, я никогда не обращался с такой просьбой к нему.
— Разрешите, учитель, ответить ему, — лицо переплетчика сияет, у него солидный козырь припасен, Либензону не поздоровится. — Почему вы не доверяете правительству? Там шесть социалистов, вам этого мало? Не верите им — поверьте Учредительному собранию. Молчите? Хорошо делаете. Мы должны свернуть Вильгельму шею, как свернули Николаю. Теперь, учитель, решайте.
Трудный вопрос, как на него ответить? Народ страдает, нелегко и мне. Войну, конечно, следовало бы закончить. Дороговизна растет, калек и сирот все больше и больше. Надо, надо, пора. Переплетчик с этим не согласится — и тогда… Надо уступить, что поделаешь.
— Что вам сказать, революция в опасности, ее надо спасать. Ради такого дела ничего не жаль. Погубим одно поколение, не пожалеем и другое.
Либензон бросает на меня недобрый взгляд, уходит и с силой хлопает дверью. Переплетчик потирает руки от удовольствия.
— Вы умница, учитель, у вас голова министра.
— Простите, реб Идл, у меня к вам тоже просьба. Одолжите мне двадцать копеек, я сегодня еще не ел.
Переплетчик недоверчиво машет рукой, отделывается шуткой и спешит уйти.
Кто знает, Либензон, возможно, был бы щедрей…
Последняя надежда на хозяина кухмистерской, почтенного Паиса.
Хозяин ресторации меня не замечает, и я не спешу бросаться ему в глаза. Нам предстоит серьезный разговор, нет нужды преждевременно его беспокоить. Сейчас старик бодро расхаживает взад и вперед, руки заложены за спину, голова опущена. Движения тверды, решительны, пытливый взгляд скользит по сторонам, ищет, на ком бы остановиться. В груди его клокочет и рвется наружу не то хрип сдавленного дыхания, не то брюзгливое ворчание. Звуки эти никогда не обрываются и не затихают. Гладит ли Паис свою бороду, оглядывает ли с гордостью свое заведение — ряды столов от прилавка до дверей, ряды кроватей в смежной комнате для приезжих, — сердит ли, доволен, ворчание идет своим чередом. В счастливые часы оно переходит в мурлыканье, в несчастные — возвышается до рева.