Григорий Яковлев почему-то верил в Жореса Синичкина, догадывался, что Жорес по-настоящему талантлив. За экзальтацией его речей, потешавших многих сотрудников института, Яковлев улавливал что-то серьезное и близкое своим мыслям. И еще он просто сочувствовал Синичкину.
Когда человек долго и трудно вынашивает какой-нибудь замысел, он и окружающих начинает воспринимать в зависимости от их отношения к этому замыслу. Но непонимающих часто больше, чем единомышленников: этих, вторых, иногда не бывает совсем. И человек со своим замыслом начинает ощущать одиночество, это делает его нервозным, чересчур словоохотливым и обидчивым, — хорошо, если еще сохраняется чувство юмора. Яковлев понимал, что с Синичкиным происходит именно так. Он и сам испытывал подобные чувства, но ему было легче, потому что с самого начала у него были единомышленники — Валя Сулин, с которым они строили гоночные машины еще когда учились в Политехническом, и Алла. Да и Владимиров, хотя он и не принимал прямого участия в разработке технического задания на новый автомобиль, поддерживал эту работу. А если быть честным, то как раз Игорь Владимирович Владимиров подтолкнул его, Григория Яковлева, на этот путь. Да, именно он, Владимиров, подкинул Яковлеву не только идейку проектировать массовый микроавтомобиль, но и еще кое-что более конкретное. Разве ушел бы Григорий с завода, с интересной работы и от приличной зарплаты, на тощую ставку младшего научного сотрудника, с однообразной работой?.. Да, в начале всего стоял Игорь Владимирович Владимиров; если вдуматься, то именно он определил судьбу Григория Яковлева. Ведь неизвестно, кем бы стал тот угрюмоватый автослесарь и гонщик-любитель, которым Яковлев был десять лет назад, не вмешайся в его жизнь доцент Владимиров. А теперь они, кажется, стали противниками…
Яковлев плотно сжал губы, глубоко вздохнул, чтобы как-то сосредоточиться перед разговором с Жоресом, и открыл дверь в отдел художественного конструирования.
3
Алла Кирилловна Синцова плакала. Как только Григорий закрыл за собой дверь, она снова уронила голову на руки, лежавшие на столе, и заревела, как девчонка. И было ей безразлично, что лицо опухнет, расплывутся ресницы, а глаза покраснеют. Она давным-давно так не плакала, может быть, с самого детства, и слезы даже доставляли какое-то странное удовольствие: Алла Кирилловна на какие-то минуты почувствовала себя маленькой. И плакала она вовсе не из-за этого резкого разговора с Григорием, — деловые споры и даже перепалки случались между ними и раньше, без этого не обходится никакая работа. Но, может быть, впервые за много лет их знакомства с Григорием Алла Кирилловна почувствовала чуть ли не враждебность Яковлева. И дело тут было не в словах, не в раздраженном тоне — это она могла объяснить усталостью Григория, неопределенностью, в которой повис их общий проект, — слова и тон ничего не значили при давности их знакомства и дружбы (дружбы ли?), тут важнее было другое, что по-женски остро и ясно почувствовала Алла Кирилловна Синцова. Она вдруг ощутила, что Григорий внутренне независим от нее, что ему безразлично, радуется или горюет она, Алла Синцова. И еще она поняла, что совсем плохо знает этого человека. Да, ничего она не знала о характере Яковлева, какой он — добрый или черствый, холодный или страстный, импульсивный или расчетливый, — Алла Кирилловна могла лишь вспомнить лица: лицо слесаря-лаборанта Гриши Яковлева, напряженное и слегка испуганное, его застенчивый и влюбленный взгляд; озабоченное, усталое лицо студента-заочника, совмещающего учебу с работой и автогонками, затаенное, но уже зрелое чувство к ней в его внимательных глазах; просветленное, полное надежд лицо инженера Григория Ивановича Яковлева, только что защитившего диплом, тема которого сразу заинтересовала завод.