Она знала, что в цехе Алексею Ивановичу поручали такие заказы, которые никто, кроме него, выполнить не мог. Со сроками не нажимали. Горелов работал неторопливо, утверждая, что мысли нужно время, чтобы дойти от головы до кончиков пальцев.
И, может быть, благодаря медлительности, тщательной старательности Алексея Ивановича слава о нем по возвращении его в Москву не переступила порога цеха. Его «золотые руки» вряд ли справились бы с большим количеством заказов, которое общезаводская известность, не говоря уже о районной и городской, неизбежно принесла бы ему. И так уже начальник цеха недовольно косился на «своего» Горелова, уникального умельца, когда тому было поручено выполнить сложный заказ соседнего, расположенного на территории Красного Бора, научно-исследовательского института.
Выполнение заказа задержалось из-за обычной продуманной медлительности Алексея Ивановича. И не только косился начальник цеха — директору всего объединения представлял возражения против использования Горелова вне рамок производственной программы цеха. И директор объединения сначала внял возражениям. Но, видно, новый, недавно вернувшийся из длительной зарубежной командировки руководитель института, что в Красном Бору, Альфред Семенович Мараньев, гораздо большую имел сноровку в кляузных делах.
Горелов, всегда не особо разговорчивый, да и глуховатый уже, поглощенный сложным заказом, не ведал о развернувшейся за его спиной баталии — не менее выкрутасной, чем сам заказ. Коллектив цеха знал. А победу Мараньева переживал потом, как сообщение о поражении любимой хоккейной команды.
Один Горелов был в приподнятом праздничном настроении. И похоже, что причина сего явления была ясна только начальнику цеха, Александру Николаевичу Криницкому, молодому инженеру, не лишенному психологической интуиции. Он догадался, что в Горелове вспыхнула надежда на справедливое широкое признание — естественная для каждого полноценного человека.
Выполнен был «мараньевский заказ» — так его окрестили, но по-прежнему на общих конференциях производственного объединения, на районных и городских активах считалось более правильным для дела либо вовсе помалкивать об Алексее Ивановиче Горелове, либо лишь мельком упоминать его. Он оставался только цеховой знаменитостью…
Придя домой, Горелов жарил себе картошку, а поев и глотнув — по настроению — водки или чаю, брался за решение кроссвордов или за книгу. Без разбора читал все, что попадалось под руку, мог машинально начать листать любой художественный альбом или искусствоведческий трактат, взяв его с письменного стола Крылатовой. Но постоянно возвращался к одному и тому же: читал и перечитывал Лескова о том, как русский умелец подковал блоху. И каждый раз, заново перечитав, восторженно удивлялся:
— Подковал все-таки, черт его дери! Повыкамаривался!
6. Звездный час Тишки
Отправляя с теплохода телеграмму, Люция Александровна не предполагала, что с текстом ее послания будет прежде всего ознакомлен Тишка. Она еще не знала о существовании Тишки, так как тот обосновался на заводе, точнее в пределах первой территории инструментального цеха, всего за несколько дней до ее нынешнего отъезда за границу.
Тишка был мал — и ростом, и, как утверждали знатоки, возрастом. Скорее всего, годовалый щенок. Дворняжка с примесью некоей породы: вдоль спины — прогалина, будто бы указывающая на породистость, черная, слабо закрученная шерсть ниспадает по обе стороны родовитой линии.
Женщины из заточки, самого шумного отсека инструментального цеха, первые заметили черный комок, мечущийся под веером раскаленных металлических игл. Чьи-то сердобольные руки поймали его, ошалевшего, безнадежно скулящего. Чьи-то грубоватые, но совсем незлобные голоса успокаивали его: «Тише, тише!» От уговора этого сама собой придумалась кличка для щенка — Тиша, Тишка. Впрочем, скулить он перестал лишь в сравнительно малошумном красном уголке цеха. Там же утвердилась версия о месте рождения Тишки: поскольку к шуму не привык, стало быть, он появился на свет божий на второй территории цеха, гораздо менее скрежещущей, лязгающей и громыхающей, расположенной почти на границе с Красным Бором, а оттуда перебрался на первую территорию.
Если возникали разногласия по поводу породистости Тишки или места его рождения, то в главном были согласны все, кто знакомился с ним: щенок внешне очень симпатичный, а по характеру очень дружелюбный, общительный и сообразительный.
Например, Тишка быстро догадался, что ему суждено быть дворовой собакой. И хотя некая затаенная породистость маятно и мятежно толкала его на высшую ступень собачьей иерархии, он удерживал себя в рамках своей судьбы. Не претендовал ни на более или менее регулярное удобоваримое питание, ни на приличное жилье. Хватал то, что перепадало ему от людского сострадания, отдыхал возле случайной тары на дворе, спал под радиатором на нижней лестничной площадке цеха.